Книга Дайв, страница 9 – Александр Науменко

Я показал ей жестом «бетон», постучав кулаком по ладони, потом «старый», проведя пальцами по воображаемой бороде. Она нахмурилась за маской. Потом показала на щель и сделал жест «нет», резко качнув ладонью из стороны в сторону. Не лезть. Я поднял палец, прося подождать, и подплыл ближе к щели, заглядывая внутрь.

Аня схватила меня за ласту. Не за руку, не за ремень, а именно за ласту, и потянула назад. Я обернулся. Она отрицательно мотала головой, и в её глазах за маской я видел то выражение, которое появлялось, когда она чувствовала неладное. Не страх, скорее тревога. Интуиция, которой она доверяла больше, чем фактам.

Я показал ей: «Только посмотрю. Не полезу». Она отпустила мою ласту, но продолжала качать головой. Между нами происходил безмолвный спор, из тех, что мы вели под водой десятки раз. Она тянула к осторожности, я тянул к любопытству, и обычно побеждал компромисс. Но сейчас щель в бетонной стене, из которой тянуло слабым течением, была слишком интересной, чтобы просто развернуться и уплыть.

Я показал ей на ходовой конец на катушке и на скобу у входа. Привяжу линь, пойду на привязи, если что, вернусь по нему. Она несколько секунд смотрела на меня, потом подняла обе руки ладонями вверх в жесте бессильного согласия. «Делай что хочешь, но я это не одобряю».

Я достал катушку с ходовым концом, привязал конец к массивному выступу скалы рядом с щелью, проверил узел. Потом обернулся к Ане и показал серию жестов: «Я иду внутрь. Пять минут. Жди здесь. Если не вернусь, иди наверх».

Аня покачала головой. Резко, категорично. Потом ткнула пальцем в себя и в меня, и показала жест «вместе». Я посмотрел на неё через стекло маски, и она посмотрела на меня, и в её глазах, увеличенных линзой, я прочитал одновременно и тревогу, и решимость. Она не отпустит меня одного. Чёрта с два. Но и оставаться снаружи в одиночестве не хочет.

Я показал: «Держись за мой баллон. Не отпускай ходовой конец».

Она утвердительно кивнула.

Я развернулся к щели, выдохнул и начал протискиваться внутрь.

Первые полтора метра дались тяжело. Спарка за спиной цеплялась вентилями за бетон, и мне пришлось повернуться боком, чтобы протащить баллоны. Арматурные прутья, торчавшие из стены, скребли по неопрену. Один из них зацепил шланг инфлятора. Я дёрнул, шланг соскочил, и пузыри хлынули из разъёма с обиженным шипением. Нащупав шланг, я вставил обратно. Тесно. Стены давили с двух сторон, потолок нависал в двадцати сантиметрах над головой, и я ощущал каждый выступ, каждый ржавый прут, каждую каменную крошку, которая скрежетала между моим баллоном и бетоном.

Видимость в коридоре упала мгновенно. Каждое движение поднимало со дна взвесь, мелкодисперсную илистую муть, которая клубилась в луче фонаря, превращая его в бесполезный столб жёлтого молока. Я переключил фонарь на минимум и двигался больше наощупь, одной рукой перебирая ходовой конец, другой ощупывая стену.

Потом стены раздвинулись. Это произошло так резко, что я едва не кувыркнулся: левая рука, которая секунду назад упиралась в бетон, ушла в пустоту. Я замер, повисел, дожидаясь, пока муть осядет, и включил фонарь на полную мощность.

Луч ушёл вперёд и не нашёл стены. Я висел на краю огромного затопленного пространства. Потолок терялся где-то наверху, за пределами досягаемости луча. Стены справа и слева расходились, и между ними, в темноте, угадывались какие-то конструкции. Металлические. Ржавые.