Книга Опрокинутый в жизнь, страница 168 – Алексей Небоходов

Бумаги лежали в беспорядке — папки с делами, протоколы допросов, фотографии с мест преступлений. Протасов узнавал каждый документ, помнил, когда и зачем его сюда положил. Справка из морга о результатах вскрытия Зины Третьяковой. Показания свидетелей по делу Ольги Никитиной. Фотография ракушки, найденной у тела Светы Ильиной. Ещё позавчера всё это составляло его рабочий архив, а теперь обернулось уликами против него самого.

Стены покрывала краска больничного зелёного цвета — местами облупившаяся, обнажавшая штукатурку. Протасов знал каждое пятно, каждую трещину — за годы работы они стали частью его повседневности. Теперь он разглядывал их глазами задержанного — впервые за все годы. Календарь на стене показывал вчерашнее число — забытый листок, последнее напоминание о прежней жизни.

Сомов развернул карамельку медленно, с тихим шуршанием фантика. В тишине кабинета звук показался Протасову неприятным — резким, почти агрессивным. Фантик был жёлтого цвета, с мелкой нечитаемой надписью. Сомов скатал его в шарик, отложил в сторону, положил конфету в рот и начал сосать, не торопясь. Одна щека слегка выпятилась, создавая странную асимметрию лица.

Молчание между ними тянулось, и Протасов смотрел на Сомова, а тот глядел куда-то в сторону окна, словно прислушивался к шуму моря и крикам чаек. На его лице не было ни торжества победителя, ни злорадства — только ровное выражение человека за привычной работой, не требующей от него ни радости, ни сочувствия. Время от времени он перекатывал конфету во рту, и тогда его челюсть делала едва заметное движение.

Протасов ждал и терпел — он знал эту тактику: долгое молчание в начале допроса, призванное заставить подозреваемого нервничать, говорить первым, выдавать себя. Сам использовал её множество раз, сидя в кресле, которое теперь занимал Сомов. Но знание механизма не делало ожидание легче. Каждая секунда растягивалась, наполнялась звуками — гудением ламп, шуршанием, далёким прибоем. Всё это сливалось в монотонный ритм, и в этом ритме тянулись минуты его допроса.

Его руки лежали неподвижно, но под кожей напрягались мышцы, готовые к рывку, к любому ответному действию. Тело помнило инстинкты, выработанные годами службы, а разум понимал: теперь они бесполезны, и деться от этого некуда. Собственный кабинет, в котором он провёл сотни допросов, теперь держал его самого. Папки, пепельница, карта на стене — всё, что составляло его прежнюю власть, — теперь было против него.

Сомов наконец проглотил конфету и посмотрел на Протасова. Взгляд был ровным, неторопливым — так смотрят на человека, с которым предстоит долгий разговор, и торопиться некуда. Он сложил руки и заговорил. Голос звучал буднично, по-домашнему — так говорят за кухонным столом, а не на допросе.

— Вчера я ездил к матери Зины Третьяковой, — сказал Сомов, не отрывая взгляда от лица Протасова. — Анна Семёновна, семьдесят четыре года. Прикована к постели уже три года — инсульт. Живёт одна в двухкомнатной квартире на первом этаже дома номер двенадцать по улице Морской.

Протасов не шевельнулся. Он помнил эту женщину — маленькую, худенькую, с трясущимися руками и глазами, полными слёз. Навещал её несколько раз после смерти Зины, приносил продукты, лекарства. Просто по-человечески — она была одна, больна, беспомощна. Теперь Сомов выворачивал эту доброту наизнанку — каждый визит, каждый пакет с лекарствами ложился в основание обвинения.