Книга Опрокинутый в жизнь, страница 169 – Алексей Небоходов

— Она плакала, когда я назвал ваше имя, — продолжал Сомов ровным тоном. — Говорила: «Витенька такой золотой мальчик, если бы он был рядом, то спас бы мою Зиночку». Рассказывала, как вы приходили к ней каждую неделю, читали вслух газеты, покупали лекарства в аптеке. Как звонили Зине и говорили: «Не волнуйся, я рядом с мамой, всё хорошо».

При этих словах что-то дёрнулось у Протасова в области скулы — едва заметное сокращение мышцы, которое длилось долю секунды и сразу исчезло. Лицо снова стало неподвижным, но Сомов заметил. Его глаза чуть прищурились — он зафиксировал реакцию и запомнил.

— Анна Семёновна говорила, что любит вас, как родного сына, — Сомов развернул ещё одну карамельку, не торопясь. — Что вы единственный, кто не забыл о ней после смерти дочери. Что приносите ей не только лекарства, но и цветы — полевые ромашки, которые собираете по дороге. Она даже показала мне фотографию — вы с букетом у её постели, улыбаетесь.

Шуршание фантика снова нарушило тишину. Сомов положил новую конфету в рот и откинулся в кресле, изучая лицо Протасова. Тот сидел неподвижно, но что-то в его позе изменилось — плечи стали чуть более напряжёнными, пальцы сплелись крепче. Едва уловимые детали, которые мог заметить только опытный следователь.

Море за окном шумело тише — или звук заглушался нарастающим напряжением в кабинете. Протасов слушал и понимал, что Сомов ведёт его по заранее намеченному маршруту — от внешних проявлений доброты к скрытым мотивам, от поступков — к тому, что за ними стояло. Сомов подбирал слова заранее, а паузы выдерживал с точностью до секунды. Протасов мог бы оценить эту работу профессионально, если бы не сидел в наручниках.

Сомов потянулся к папке у края стола. Движение было неторопливым, ленивым — он знал, что спешить некуда. Из папки извлёк потёртую тетрадь в клеточку с мятой обложкой и загнувшимися углами. Между страницами торчала закладка — полоска жёлтой бумаги, вырванная из блокнота.

— Дневник Милы Рябининой, — сказал Сомов, раскрывая его на странице с закладкой.

Протасов не узнал его. Смотрел — и не мог вспомнить, где видел раньше. Или не видел вовсе. Мила никогда не писала при нём, никогда не доставала тетрадь, пока он сидел у неё на кухне. Значит, прятала.

— Обнаружен при обыске квартиры Рябининой, в ящике письменного стола, под стопкой старых квитанций, — продолжал Сомов, словно угадав его мысли. — Она была аккуратной девушкой — писала каждый день, датировала записи, даже время указывала.

Его голос звучал ровно — ни эмоций, ни осуждения. Он нашёл нужную запись и начал читать, не поднимая глаз.

— «Витя снова заходил сегодня. Принёс лекарство — от давления, которое прописал доктор Семёнов. Я сказала, что сама справлюсь, но он оставил на столе и не стал спорить. Рассказывал, как ухаживал за Олей — водил в кино, дарил цветы, даже кольцо купил. Она его мягко отшила, сказала, что не готова к серьёзным отношениям. Он не обиделся, даже улыбался, когда рассказывал».

Протасов помнил тот разговор. Сидели на кухне у Милы, пили чай с её домашним печеньем. Он действительно рассказывал про Ольгу — не потому что хотел пожаловаться, а потому что Мила умела слушать. Не давала советов, не осуждала — кивала и предлагала ещё чаю. Тогда ему казалось, что она понимает его лучше других.