Книга Опрокинутый в жизнь, страница 170 – Алексей Небоходов

— «Потом была Маша, — продолжал Сомов, переворачивая страницу. — Витя говорил, что они идеально подходят друг другу, что у них много общего. Водил её на концерты, в театр, покупал дорогие подарки. Маша рассмеялась ему в лицо, когда он сделал предложение. Сказала, что он не в её вкусе, что она предпочитает мужчин посерьёзнее. Витя молчал об этом месяц, а потом пришёл ко мне и рассказал. Плакал почти».

Сомов сделал паузу, посмотрел на Протасова поверх раскрытых страниц. Пальцы задержанного чуть дрогнули — единственная реакция на воспоминания, которые он предпочёл бы не ворошить.

— «Света вообще не заметила его попыток, — Сомов вернулся к чтению. — Он дарил ей ракушки с пляжа, говорил, что они красивые, как она сама. Приглашал на прогулки, предлагал проводить до дома. Света воспринимала это как дружескую заботу, благодарила и забывала через пять минут. Витя злился, но при ней держался, а мне жаловался, что она слепая и глупая».

Прошлое возвращалось к Протасову через записи Милы — не таким, каким он его помнил, а таким, каким оно выглядело со стороны. Попытки строить отношения, казавшиеся ему естественными и искренними, в чужом пересказе звучали навязчивыми, болезненными. Мила записывала всё подряд — и его слова, и мелочи, которые он выбалтывал ей за чаем на той самой кухне.

— «С Наташей было хуже всего, — голос Сомова стал чуть тише, но отчётливее. — Витя был уверен, что она его любит. Говорил, что она улыбается ему особенно, что задерживает взгляд, когда они встречаются в коридоре суда. Подарил ей дорогие духи, оплатил счёт в ресторане, куда она пришла с подругами. Наташа посмотрела на него как на пустое место. Даже не поблагодарила — просто взяла духи и ушла, не сказав ни слова».

Сомов закрыл дневник резким движением и положил ладонь сверху — придавил, закрыл тему.

— Пять женщин отказали, — сказал он, глядя Протасову прямо в глаза. — Пять женщин мертвы. Любопытное совпадение, не находите?

Что он мог на это сказать? Он любил их по-настоящему, хотел сделать счастливыми, а каждый отказ ранил глубже, чем можно было выразить словами, — но всё это звучало жалко и неубедительно на фоне пяти трупов и дневниковых записей, которые превращали его в карикатуру на самого себя.

Сомов достал из папки документ — лист, напечатанный на официальном бланке. Протасов видел такие бумаги множество раз — запросы между ведомствами, справки из архивов, ответы на служебные письма. Края были помяты — бумагу долго носили в кармане.

— Запрос в областной психоневрологический диспансер, — сказал Сомов, разворачивая лист. — Личное дело номер четыре тысячи двести тринадцать. Протасов Виктор Николаевич.

Внутри что-то сжалось — ниже горла, глубже мышц — там, где хранилось то, о чём он не говорил двадцать с лишним лет. Протасов знал, что написано в деле. Помнил тот давний день до мельчайших подробностей — слова врача, взгляды родителей, когда забирали его домой. Тринадцать лет — возраст, когда ещё можно списать всё на гормоны и переходный период. Когда дело можно закрыть тихо, без огласки, с пометкой «семейные обстоятельства».

— В возрасте тринадцати лет, — читал Сомов монотонно, без выражения, — совершил попытку изнасилования десятилетней девочки по имени Настя Коврова. Место происшествия — подвал дома номер семь по улице Советской. Пострадавшая госпитализирована с ушибами и психологической травмой. Дело прекращено в связи с несовершеннолетием обвиняемого и заключением психиатра о временном расстройстве психики на фоне пубертатного периода.