Онлайн книга «Опрокинутый в жизнь»
|
Тридцать семь плиток туда. Тридцать семь обратно. Кира не смотрела на часы. Боялась узнать, сколько прошло с момента, как Петю увезли в операционную. Боялась, что слишком много. Боялась, что слишком мало, и от этого минуты тянулись ещё медленнее, ещё тяжелее. Дверь операционной — массивная, металлическая, с круглым окошком на уровне глаз — оставалась закрытой, и Кира отводила от неё взгляд всякий раз, когда глаза непроизвольно к ней возвращались. К вечеру коридор начал пустеть. Дневная смена разошлась по домам, ночная была малочисленнее и тише. Выключили половину ламп дневного света, тени стали глубже, углы коридора погрузились в полумрак. Кира осталась одна. Только она, пластиковый стул и тридцать семь плиток линолеума в обе стороны. И тут, когда не перед кем было притворяться сильной и некого стыдиться, в ней прорвалось всё то, что она сдерживала месяцами — хлынуло грубыми, рваными кусками, без связи и без порядка. Да пошли все на хрен! Все эти умники с их советами, все эти Полины с их психологией. С кем ей быть, если не с ним?! Он, чёрт подери, бросился на Протасова ради неё. Не раздумывая ни секунды, хотя знал, что проиграет. Встал между ней и убийцей. Защитил её — может быть, ценой собственной жизни. Хочу и буду с ним! Буду его женой, если он захочет. Если он захочет… Впервые она признала за Петей право выбора — не она решает, а он. Вся конструкция, на которой она строила отношения с ним, — вина за брата и желание эту вину искупить — разом перестала держать. В ту секунду, когда он встал между ней и Протасовым, не думая о себе. Она не произносила это слово даже про себя, но оно сидело в голове, тяжёлое и очевидное. Не жалость, не привычка, не долг перед брошенным братом, которым она годами подменяла всё остальное. То, что осталось, когда подпорки рухнули, было проще и страшнее — она хотела быть рядом с ним, потому что он встал перед Протасовым, не задав себе ни одного вопроса. В правой руке Кира сжимала белую ракушку с розоватым отливом — ту, которую Петя принёс утром и вложил ей в ладонь перед тем, как потерять сознание. Она так и не выпускала её с того момента. Ракушка согрелась от долгого сжимания, скользила под потными пальцами. Кира вспоминала, как Петя протягивал её, пытаясь улыбаться. «Для тебя, — сказал он тогда. — Самая красивая». Ракушка была идеальной — без единой трещинки, с перламутровым отливом внутри, гладкая. Он нашёл её тем роковым утром, когда ещё был цел и здоров. Он радовался своей находке, как ребёнок, нашедший клад, и спешил обрадовать её…. Будет ли он снова искать ракушки? Сможет ли ходить на пляж, собирать свои сокровища, рассказывать о каждой новой находке? Или Протасов переломал в нём что-то такое, что не срастётся вместе с рёбрами? Тридцать семь плиток туда. Тридцать семь обратно. Коридор был пуст. Только в дальнем конце, у поста дежурной медсестры, горел жёлтый свет настольной лампы. Медсестра что-то писала в журнале, изредка поднимая голову. Но до Киры её взгляд не доходил — слишком далеко, слишком темно. За окнами стемнело. Где-то там жил Сегадайск без Протасова — город, в котором больше не убивали женщин, где люди могли спать спокойно. Но для Киры этот мир пока не существовал. Для неё существовали только тридцать семь плиток линолеума, пластиковый стул и дверь операционной, за которой решалось всё. |