Книга Опрокинутый в жизнь, страница 162 – Алексей Небоходов

— Давление падает, — сказала старшая медсестра Нина, женщина лет пятидесяти с короткими седыми волосами, убранными под хирургическую шапочку. Они работали вместе десять лет, и Нина знала каждую интонацию хирурга, каждый её жест.

— Вижу, — ответила Морозова, глядя на показания. Цифры менялись рывками — 90 на 60, потом 85 на 55, потом экран погас на несколько секунд, оставив их в неведении. — Готовы к разрезу.

Скальпель лёг в руку привычно — лёгкий, острый, тёплый от прикосновения. Морозова провела лезвием по коже на животе Пети, точно по линии, которую мысленно начертила ещё при первом осмотре. Кожа разошлась ровно, обнажив жёлтую подкожную клетчатку, потом красноватые мышцы. Кровь выступила небольшими каплями — немного, но достаточно, чтобы понимать: внутри что-то серьёзно повреждено.

— Зажимы, — попросила она, и Нина тут же подала инструмент, не глядя на руки врача. За годы совместной работы они научились обходиться почти без слов — по наклону головы, по движению локтя, по паузе перед просьбой Нина угадывала нужное раньше, чем Морозова успевала попросить.

Вторая медсестра, Лена, была моложе и нервничала заметнее. Она стояла у столика с инструментами, периодически поглядывая на монитор. Когда экран гас, Лена вздрагивала, ожидая, что в следующую секунду сердце Пети остановится. Морозова замечала это, но не комментировала — у каждого свой способ справляться со стрессом.

— Тампоны, — сказала Морозова, углубляя разрез. Органы Пети открывались перед ней в знакомом порядке — за двадцать лет она изучила эту последовательность до автоматизма. Печень — увеличена, с тёмным пятном ушиба в правой доле. Желудок — цел. Селезёнка — тоже в порядке. Но кишечник… Здесь было что-то не так.

Тонкая кишка в нескольких местах имела тёмно-красные пятна — гематомы от ударов. В одном месте, где удар был особенно сильным, стенка была разорвана. Не полностью, но достаточно, чтобы содержимое просачивалось в брюшную полость, отравляя организм. Морозова осторожно приподняла повреждённый участок, оценивая размер разрыва.

— Перфорация тонкой кишки, — произнесла она вслух, больше для протокола, чем для коллег. — Готовьте шовный материал.

Монитор снова погас — на этот раз на целых тридцать секунд. В операционной стало тихо, только гудел вентилятор и шипел кислородный аппарат. Морозова не подняла глаз от операционного поля, но правая рука, державшая пинцет, начала постукивать им по краю лотка. Тук-тук. Тук-тук. Короткими, ритмичными ударами.

Нина и Лена знали этот стук. За все годы работы они ни разу не видели, чтобы Морозова показала страх или неуверенность — ни на лице, ни в голосе, ни в движениях рук. Но по этому постукиванию всегда можно было определить её настоящее состояние. Когда ребёнок умирал от аппендицита, потому что родители слишком поздно привезли, — она стучала по краю стола. Когда молодая женщина истекала кровью после внематочной беременности, а донорской крови не было, — отбивала дробь по металлу каталки. Сейчас постукивание было особенно частым — значит, ситуация была критической.

Экран ожил, цифры замелькали: 80 на 50, пульс 120, неровный. Морозова выдохнула — медленно, тихо, чтобы никто не заметил. Пальцы продолжали работать с прежней уверенностью, но постукивание не прекращалось.