Книга Дневник Берии, страница 113 – Алан Эмлин Уильямс

Но он поприветствовал нас всех почти преувеличенным добродушием, а когда настала моя очередь, он ткнул меня кулаком в ребра и закричал: «Итак, мой дорогой прокурор, ты не бездействовал во время этого нового шабаша ведьм! Я вижу, твои люди заняли Кремль?» В его глазах, как обычно, мелькнул огонек, когда я ответил: «Хозяин, я действовал в интересах особой бдительности и безопасности».

Он отвернулся и даже принялся подшучивать над остальными, поддразнивая Молотова из-за его бледности: «Скрябин^[47], тебе надо подышать свежим воздухом! Оторвись от своего стола и займись честным трудом!»

Я понимал, что вечер будет нелегким.

Мы смотрели французский довоенный фильм о гангстерах, но я не обратил на него особого внимания. После этого мы всей колонной отправились в Кунцево. Хозяин никак не отреагировал на Надараю и его две машины, полные моих грузин. Когда мы добрались до дачи, я заметил, что он начал пить больше обычного. Он также казался на удивление в хорошем настроении и продолжал с нами шутить – в том числе заставил Молотова выпить полбутылки бургундского, прежде чем позволил ему сесть за стол.

Часы тянулись очень медленно. И я заметил, что цвет лица Старика становился все хуже; его глаза потускнели, а речь начала терять обычную живость. Только в третьем часу ночи мне представился шанс, когда он вышел с несколькими другими в туалет, оставив свой практически полный бокал. Я вскрыл капсулы Лукомского, как он и велел, все четыре, и обнаружил, что содержимое легко растворяется.

У меня случился неприятный момент, когда он вернулся и взял не тот бокал, на что я со смехом сказал, что это бокал Ворошилова и в него легко могли подсыпать яд. Он воспринял это спокойно, зато маршал стал цвета туалетной бумаги.

Вечер закончился примерно через час, Хозяин сказал, что устал. Должен сказать, я никогда еще не был так рад видеть Надараю и его ребят, ожидавших в машинах на улице!

Москва, март 1953 года

Первым забеспокоился Георгий М. Было уже за полночь в воскресенье. Очевидно, они позволили ему проспать весь день – как обычно после одного из его ночных бдений, – но, когда к полуночи все еще не было слышно никакого движения, Хрусталев^[48] поднял тревогу. Сталина нашли спящим на полу в его кабинете. Его не стали будить, уложив на диван, который он использовал как кровать, но позже они забеспокоились, и Георгий М. позвонил Хрущеву.

В тот момент я все еще ничего не знал. Затем, после обеда, позвонил Георгий и сказал, что Хозяин определенно очень болен, и вызвали Лукомского. (Ранее я уже настаивал на том, что Л. – единственный оставшийся на свободе врач, способный сладить с болезнями Хозяина.)

Когда я добрался до дачи, он все еще был в коме. Там был профессор Лукомский, выглядевший безупречно в своем черном костюме и с черной сумкой. Остальные тоже уже приехали – включая Светлану, его дочь, которая казалась очень сдержанной, в ней чувствовалась какая-то поэтическая грусть, хотя оснований любить и уважать отца у нее было меньше, чем у большинства из нас.

В 7 часов утра Лукомский сказал нам, что наше пребывание здесь не имеет смысла. Незадолго до отъезда у меня была возможность с ним поговорить, и он сказал, что кома может продлиться два или три дня, на что я ответил, что если он передумает и не будет молчать, то моему слову всегда поверят больше, чем его. Я видел, что он воспринял мои слова всерьез.