Книга Дневник Берии, страница 114 – Алан Эмлин Уильямс

Две ночи спустя состояние Хозяина резко ухудшилось. Нас всех вызвали во внутренний кабинет Кремля, где Поскребышев сказал нам, что, по его мнению, Старик умирает. (Это был единственный раз, когда я заметил в нем малейшее проявление человечности, не считая того случая, когда он расплакался из-за дела с женой.) Должен сказать, я тоже испытал странное чувство, услышав эту новость; это было почти как узнать о приближающейся смерти сурового и страшного отца – чувство, которое, несомненно, разделяло и большинство простых людей.

На следующий день Сталин пришел в себя, и на мгновение мне показалось, что либо Лукомский меня подвел, либо грузинский организм Старика оказался слишком крепким даже для нового американского препарата.

Он все еще лежал на диване в маленькой комнате на первом этаже, служившей ему кабинетом. Несколько раз он приоткрывал глаза и пытался заговорить, но слов было не разобрать, а дыхание было прерывистым и неглубоким, как у астматика. Он выглядел очень маленьким и исхудавшим, его рябая кожа напоминала ломоть черствого хлеба, и, глядя на него сверху вниз, такого больного и беспомощного, трудно было поверить, что этот человек тридцать один год железной рукой правил Советским Союзом, заставил плясать под свою дудку Рузвельта и даже обманул хитроумного Черчилля.

Мы по очереди присматривали за ним, пока медсестра поила его чаем, который он с трудом мог проглотить. Светлана тоже была рядом, держа его за руку, когда он не был в коме. Где-то после обеда Лукомский, бледный и потный, сам выглядел так, будто близок к смерти, заявил, что больше ничего сделать не может. Поскребышев, не покидавший комнаты, позвал знахаря, чтобы тот приложил пиявок к затылку Сталина, утверждая, что это освященный веками ритуал русских крестьян, который убедит их, что для спасения жизни Хозяина сделали все возможное.

В это же время появился сын Сталина Василий, в стельку пьяный, кричал, стонал и изображал из себя пьяного Гамлета, пока мы его не выгнали. Затем он принялся оскорблять прислугу на кухне, пока люди Надараи не отвезли его домой. У некоторых людей нет никакого уважения!

Там уже были другие врачи и медсестры, а Хозяин, к счастью, снова впал в кому, когда ставили пиявки; мне пришлось выйти и взять себе чего-нибудь выпить. Конец не заставил себя ждать. В 9:30 вечера он начал издавать ужасные квакающие звуки. Его лицо стало лиловым, почти черным, а изо рта потекла слюна. Это продолжалось двадцать минут, как будто его душили.

В 9:50 была констатирована смерть. Поскребышев уже передал на Московское радио последний выпуск новостей, который мы подготовили ранее в тот же день, а также дал указание радиостанции поставить Шестую симфонию Чайковского. Остальные, включая врачей и медсестер, собрались вокруг дивана, многие из них плакали. Я не видел смысла ждать и поехал обратно в город.

Я немедленно позвонил Рафику и велел ему подготовить силы специального назначения и подразделение по подавлению беспорядков, а также танки и огнеметы – как на случай паники, так и на случай, если кто-то из остальных попытается провернуть аферу.

Московское радио, по нашему указанию, сообщило новость только в 8 часов. Почти сразу же большие толпы начали собираться на Арбате и вдоль реки, стекаясь на Красную площадь. Хрущев взял на себя организацию похорон, а вскрытие, к моему облегчению, должен был провести Лукомский. В 4 часа дня он объявил, что Хозяин умер от кровоизлияния в центральную и левую части мозга. Затем тело было доставлено в Кремлевский морг для бальзамирования.