Книга Когда родилась луна, страница 228 – Сара А. Паркер

Каан – воплощение мужественности в коричневых штанах и кожаной тунике, украшенной бронзовыми чешуйками саберсайта, которые подчеркивают его широкие плечи. Обнаженные руки скрещены, бледные шрамы резко выделяются на фоне смуглой кожи.

Губы сложены в суровую линию, простая бронзовая маска скрывает верхнюю половину лица, но, несмотря на это, пронзительный взгляд его пылающих глаз притягивает меня.

Лишает дыхания.

Голову Каана венчает бронзовая корона, похожая на металлический венок, который, возможно, когда-то тянулся к небу восемью острыми пиками, а теперь местами оплавлен – словно попал в пламя дракона и едва не сгорел. Маска почти сливается с короной.

Подчеркивает ее.

Каан идет к столу, мускулистые бедра напрягаются при каждом решительном движении вперед, стук ботинок повторяет ритм моего бешено колотящегося сердца. Он удерживает мой взгляд, и мне кажется, что это Райган пробирается сквозь пещеру, словно сдвигая горный хребет. Все мышцы моего тела напрягаются, готовые противостоять ему, его давлению на меня.

Наконец, прервав наш зрительный контакт, Каан обводит взглядом присутствующих.

— Вон, – рычит он, и в его голосе звучит приказ.

Оставшиеся трое мужчин спешно направляются к выходу с пустыми руками и еще более пустыми карманами, вновь склонив головы в сторону короля Пекла.

Оторвав взгляд, я смотрю туда, где стоял Пирок, и с удивлением обнаруживаю, что его там нет.

Проклятье.

Должно быть, сбежал во время последней раздачи, пока я била саберсайта и молтенмау своим мунплюмом под недовольное ворчание остальных игроков. Жаль, ведь большую часть своего удовольствия я черпала из того, что эти засранцы каким-то образом причинили ему зло в прошлом.

Последний мужчина исчезает на узкой дорожке, оставляя только меня, Каана и октимара, все еще сидящего в кресле дилера: его, очевидно, свирепый приказ короля не касается.

Каан обходит стол и хватается за спинку кресла напротив моего настолько побелевшими от напряжения пальцами, что нетрудно представить, как этот предмет мебели разлетается на куски. Само его присутствие захватывает внимание: как тень, которая затмевает все источники света, лишая меня возможности видеть что-либо, кроме него.

Недолгое пребывание наедине с воспоминаниями о нас втянуло меня в его притяжение. Теперь я падаю – слишком быстро.

Слишком стремительно.

Такое падение заканчивается кратером в половину мира.

— Я не это имел в виду, когда приглашал тебя потанцевать, – говорит он, опуская взгляд на кучу золота передо мной.

Я вдыхаю его одурманивающий запах, вспышки воспоминаний режут мне грудь, как лезвия бритвы.

Я покрываю поцелуями шрамы на его спине и руках, притворяясь, что могу залечить их своими губами, пока он нарезает овощи для нашего супа.

Он учит меня лепить из глины миски, кружки и тарелки, его руки и кисти измазаны таким количеством глины, что в конце концов она попадает на меня.

Мы двигаемся вместе под лучами серебристого света, в моей груди растет ядовитое семя страха. Словно каждое прикосновение, каждый поцелуй, каждый шепот дыхания на моей коже приближает нас на шаг к неизвестности.

— Я была для тебя кем-то, – шепчу я. – Кем-то важным.

— Верно.

— Пока?

Это слово – как удар ножом, атака, которая происходит до того, как мой разум успевает понять, что обстановка изменилась, или по-настоящему осознать таящуюся опасность.