Книга Ледяное сердце эриды. Зарождение легенды, страница 83 – Цитианка

— Ты говоришь, что не позволишь никому тронуть меня, но на башне… помнишь, что ты сказал тогда? Перед тем, как… я чуть не упала. Ты говорил, что тебе нравится моя борьба, что ты наслаждаешься, когда я сопротивляюсь. Что это часть игры, часть власти, которую ты держишь надо мной. Что даже если я сломаюсь это будет твоим удовольствием. А теперь… теперь ты заботишься? Злишься на ту девушку, лечишь меня, обещаешь защиту. Это слишком… слишком много заботы для того, кто говорил, что хочет видеть, как я ломаюсь.

Я замолкаю, глядя ему в спину, и чувствую, как его имфирион чуть вспыхивает — не жаром ярости, а чем-то другим, почти уязвимым, что он тут же прячет глубже. Сейчас он не усмехается, как обычно, когда я задеваю его за живое, а просто стоит, позволяя тишине растянуться между нами.

— Помню, — произносит он наконец. — Каждое слово помню, Элария.

Адарис отходит от окна, поворачивается ко мне, и я вижу в его глазах какое-то сопротивление, словно он взвешивает каждое слово, решает, стоит ли открывать эту дверь в свою душу, которую так долго держал под замком. Он делает шаг ближе, рука его замирает в воздухе, будто хочет коснуться меня, но в последний миг опускается, сжимаясь в кулак у бедра.

— Ты была права тогда. — Он делает паузу и выдыхает сквозь зубы. — Я хочу, чтобы все считали меня плохим. Так проще жить. Если все боятся тебя, никто не полезет в душу, не увидит слабости, которую можно использовать.

Я стою, не отрывая глаз от его сжатого кулака, и думаю: вот оно, то мгновение, когда его броня дает трещину, и он признает мою правоту, потому что устал от этой маски, которую носит всю жизнь.

— Я могу не сдерживаться иногда, проявлять жестокость. Но я не убийца, Элария. Когда я увидел, как ты падаешь с той башни, понял, что ты могла погибнуть из-за моей несдержанности, я осознал, что не могу продолжать жить так.

Его пальцы касаются моей руки, осторожно скользят по запястью вверх, как будто он боится спугнуть меня этим доверием, которое редко показывает.

— Я не думал, что когда-то смогу сказать такое кому-то, но с тобой… с тобой все иначе. Я чувствую, что тебе могу довериться, открыться, не боясь, что ты используешь это против меня. И хочу, чтобы ты доверяла мне так же — не как хладница господину, а как… как равная.

Я отстраняюсь чуть, но руку не отрываю, сжимаю его пальцы в ответ чуть сильнее, чтобы он почувствовал мою неуверенность. Хочется отвернуться от него за эти качели, в которые он меня вогнал, словно можно шептать о ломке, о наслаждении от моей боли, а потом вдруг перевернуться и говорить о сожалении, о доверии, как ни в чем не бывало. Но вспоминаю слова Хельмы, о том, как Адариса отвергли с рождения, спрятали, как ошибку, и понимаю, что не могу… просто не могу сейчас отвернуться от него. Он стоит здесь, уязвимый, как никогда, ища во мне опору, которую, наверное, никогда не знал, и, может, я должна дать ему этот шанс, чтобы увидеть, изменится ли он на деле, или это просто еще один слой его маски.

— Я готова простить тебя за все, Адарис. Если ты действительно сожалеешь и хочешь, чтобы я доверяла тебе как равному, то выполни одну мою просьбу.

Адарис замирает и я вижу, как в его глазах появляется интерес, словно он уже готов выполнить все, о чем бы я ни попросила.