Книга Когда рушатся миры. Проект "Голубой Марбл", страница 59 – Наталья Томасе

И вот — тот же сад, но в сумерках.

Тени сгущаются, пожирая всё вокруг. Высокие сосны превращаются в виселицы, их ветви — в перекладины, на которых качаются ночные призраки. Кажется, что весь сад собрался вокруг него, наблюдая, перешёптываясь, оценивая.

Но если изменить угол взгляда — всё меняется.

Тьма перестаёт быть врагом. Она становится тайной. Пространством, где раскрываются те цветы, что днём скрывают свою красоту. Лотосы, сияющие как инопланетные существа. Звёздные лилии, отражающиеся в глади пруда, будто небесные созвездия, упавшие на землю.

Ночной сад — это не страх.

Это глубина.

Это возможность услышать себя.

А тишина… Тишина была такой густой, что её можно было пить, как воду. Она наполняла грудь, очищала мысли, заставляла смотреть внутрь себя — туда, где Бари давно боялся заглянуть.

У него затрепетало сердце. Он глубоко вдохнул и тихо прошептал:

— Твоё восприятие сада зависит от твоего настроения.

Он сказал это вслух, но на самом деле — себе. Потому что сейчас сад был отражением его души: и свет, и тьма, и страх, и красота, и желание, и боль.

Чтобы заглушить внезапно накатившее желание — то самое, которое он испытывал к Лилис и которое сейчас жгло его изнутри — Бари поднял голову к небу.

Свет и тьма.

Добро и зло.

Созидание и разрушение.

Как можно построить новое, не разрушив старое?

Как можно познать себя, не столкнувшись с собственными пороками?

Как можно быть творцом, не пережив разрушения?

«Сат прав — дуальность во всём. Наш внутренний мир — это сплетение добродетелей и пороков», — наконец решил Бари.

Темнота начала рассеиваться. Слабый луч солнца прорезал ночную мглу, коснувшись края горизонта. И вместе с этим лучом в голове Бари созрело решение.

Мучительное.

Болезненное.

Но мудрое.

Он поднялся на ноги — медленно, будто поднимая на себе тяжесть целой Вселенной. Он больше не мог оставаться прежним. Да и не имел права

[1] Изгнание

… Герр стоял перед Бари, низко склонив голову. Он даже не дышал — будто любое движение могло ухудшить его положение. Он ждал решения Главного Конструктора так, как ждут приговора.

Бари начал издалека. Его голос был ровным, почти холодным — и от этого ещё страшнее. Будто он и не злился вовсе. Будто всё происходящее — лишь формальность.

— Когда ты получаешь самое большое удовлетворение? — спросил Бари.

Герр поднял глаза — растерянные, виноватые, честные.

— Самое большое удовлетворение... — он сглотнул. — Физическая близость с Доной.

Бари едва заметно дёрнулся. Словно кто-то ударил его под дых. Он не ожидал услышать это вслух — так просто, так искренне, так… низменно.

Он заставил себя говорить ровно:

— А как же духовность? Ты говоришь о чувственных интересах. А где постижение истины? Где познание мира?

Герр нахмурился, будто не понимал, что от него хотят.

— А разве нельзя через близость достичь духовного единения? — тихо сказал он. — Я не мыслю полного бытия без неё. Мои сны полны её. Все мои мысли возвращаются к ней. Она… всюду. Мне кажется, я знаю о ней всё: как меняется её лицо, когда ей грустно, когда радостно, когда страшно. Я хочу, чтобы она была счастлива. Я хочу делать для неё что-то. Зажигать свет в её глазах. Завоёвывать её сердце снова и снова.

Бари слушал — и не узнавал своё создание. Он не вкладывал в него такого. Это были голые эмоции — сильные, необузданные, не поддающиеся ни какой логики.