Книга Развод. Цена многодетного счастья, страница 101 – Ира Орлова, Виктория Ким

Звоню в домофон, мама открывает, и её голос доносится ещё с лестницы, звонкий, с привычной насмешкой:

— Серёжа, ты что, ползком добирался? Мы с Сонечкой тут уже пироги доели, пока тебя ждали!

Поднимаюсь, каждый шаг отдаётся в груди, как удар молотка. Захожу в квартиру — пахнет тёплой выпечкой и корицей, знакомый запах из детства, когда она пекла по выходным, а я сидел на табуретке и ждал, пока остынет первый пирожок.

На столе тарелка с остатками румяных кусков пирога, рядом чашка с недопитым чаем. Соня сидит на диване в кухне и листает книжку — мой старый сборник сказок, с потрёпанными страницами и выцветшей обложкой. Я помню, как она читала мне про Колобка, а я просил повторить, потому что боялся, что лиса его съест. Мама суетится у плиты, бросает на меня взгляд — быстрый, но цепкий, как будто сканирует меня насквозь.

— Ну, садись, горе-работник, — говорит она с лёгкой насмешкой, и в её голосе слышится привычный сарказм, который всегда выбивал меня из колеи. — Или опять по делам убежишь? Всё бегаешь, как заяц от охотника, только толку-то?

— Нет, мам, посижу, — бормочу я, опускаясь на стул.

Голос звучит глухо, как будто из-под воды, и я ненавижу себя за эту слабость.

Соня смотрит на меня, улыбается чуть-чуть, уголками губ, и я чувствую укол в груди — острый, болезненный. Она спокойна с бабушкой, расслаблена, как будто моя мама знает какой-то секрет, которого я не понимаю. А со мной она всегда напряжена, смотрит исподлобья, будто ждёт, что я снова уйду. И это моя вина — я сам её к этому приучил.

Мы начинаем говорить, сначала о ерунде, как будто оба боимся настоящего разговора. Она рассказывает про свой городок, как соседка Зина опять поругалась с мужем из-за козы, которая сожрала её герань, а потом три дня не доилась в отместку. Её голос лёгкий, с хрипотцой, и я вижу, как она оживает, вспоминая эти мелочи.

Я киваю, поддакиваю, даже улыбаюсь, когда она добавляет: «Зина мужу сказала, что коза умнее его, а он ей — что она сама коза, только без молока». Но внутри я как натянутая струна, готовая лопнуть. Думаю, как начать, как сказать то, что жжёт меня изнутри. Сердце колотится, ладони потеют, и я тереблю край рукава, как Соня, когда нервничает. Мама замечает моё молчание, прищуривается, ставит чайник на плиту с лёгким стуком.

— Что с тобой, Серёж? — спрашивает она, и в её голосе уже тревога. — Сидишь, как на иголках. На работе завал?

— Нет, не на работе, — выдавливаю я, и слова царапают горло, как песок. Сердце колотится так, что кажется, она это слышит через стол. — Мам, послушай… у нас с тобой давно нормально не говорили.

Мама смотрит на меня, как на идиота, который только что сказал, что земля плоская. Её брови ползут вверх, губы сжимаются в тонкую линию.

— А когда бы успели? — тянет она саркастично, и я чувствую, как её слова впиваются в меня, как шипы. — То дела, то «мам, я перезвоню». Я уж думала, ты меня в чёрный список занёс, только забыл сообщить. Или это теперь модно — маму на расстоянии держать?

Она всегда так — прячет обиду за острыми словами, и я это вижу, потому что сам так делал с Мирой. Я опускаю взгляд, и говорю тихо, почти шепотом:

— Я не хотел тебя отталкивать. Просто… после того, как ты уехала с Виктором, мне казалось, что я тебе не нужен. Ты меня оставила, и я…