Книга Развод. Цена многодетного счастья, страница 99 – Ира Орлова, Виктория Ким

— Вы делаете это сейчас, потому что потеряли их. А где вы были раньше? Когда ваша жена ночами не спала с Соней, когда Маша спрашивала, почему папы нет дома, когда Дима молчал, потому что боялся вас расстроить? Вы сбежали, потому что вам было тяжело, а теперь вернулись, потому что вам страшно остаться одному. Это не любовь, это страх. И пока вы не разберётесь, чего вы хотите на самом деле — их счастья или своего покоя, — ничего не изменится.

Я откидываюсь на спинку стула, чувствуя, как внутри всё рушится. Она права, и от этого тошно. Но я не сдаюсь, цепляюсь за свои слова, как за спасательный круг:

— Я их люблю, Наталья Андреевна. Я хочу быть с ними. Не для себя, для них. Я хочу, чтобы Маша перестала меня ненавидеть, чтобы Дима заговорил со мной, чтобы Соня знала, что у неё есть отец. Я готов всё сделать, только скажите как!

Она смотрит на меня долго, молча, и наконец говорит:

— Хорошо, допустим, вы их любите. Но любовь — это не про вас одного. Вы не можете заставить их вас простить, потому что прощение — это их выбор, а не ваша награда. Вы разрушили их доверие, и его нельзя купить парой поездок на реабилитацию. Начните с того, чтобы быть рядом — не для галочки, а по-настоящему. Слушайте их, даже если они кричат или молчат. Не требуйте ничего взамен. С Мирой… дайте ей свободу. Она не обязана вас принимать обратно, и если вы её любите, вы это поймёте. Она не ваша собственность, а человек, которого вы ранили. И перестаньте думать, что ваши действия сейчас — это подвиг. Это то, что вы и так должны были делать все эти годы.

Её слова — как нож в грудь. Я хочу спорить, доказать, что я не такой, но внутри всё холодеет. Она видит меня лучше, чем я сам, и от этого страшно. Я опускаю голову, бормочу:

— А если они никогда не простят? Что тогда?

— Тогда вы будете жить с этим, — отвечает она жёстко, без жалости. — Но вы сможете стать человеком, который больше не предаёт. Не их, не себя. Это не про прощение, Сергей, это про то, кем вы хотите быть. А теперь давайте про вашу маму. Вы сказали, она приехала, и вы напрягаетесь. Почему?

Я вздыхаю, воспоминания лезут в голову, как старые раны. Начинаю говорить, голос дрожит:

— Мама… Она всегда была за Миру, любила её, детей. Звала нас в гости, а я не ездил. Говорил, что занят. Она приезжала, а я убегал — работа, дела. Видел, что она обижается, но ничего не делал. Думал, ей стыдно за меня. Она меня бросила, когда мне было восемнадцать. Отец ушёл в пять лет, мама тянула меня одна, а потом появился отчим, родился брат, и я стал лишним. Она уехала с ними, сказала: «Ты взрослый, справишься». А я не справился. Для меня это было предательство. И теперь я боюсь, что она узнает про Марину, про развод, и скажет, что я такой же, как отец.

Наталья Андреевна слушает, делает пометки, а потом наклоняется ближе, голос становится почти вкрадчивым:

— Вы опять всё решили за неё, Сергей. Вы придумали, что она вас бросила, что вы ей не нужны, что она вас осуждает. А вы её спрашивали? Вы знаете, что она чувствовала, когда уезжала? Может, она хотела для вас лучшего, а может, просто пыталась спасти себя после того, как ваш отец её предал. Вы носите эту обиду, как щит, чтобы не видеть правду — что вы сами себя бросили. Вы сбежали от мамы, как сбежали от Миры, потому что вам проще обвинять других, чем разбираться в себе.