Книга Личный паноптикум, страница 73 – Евгения Якушина

— Эта картинка уж четыре года висит на стене, – всплеснул руками Дягелев. – С чего там вдруг оказаться подсказке?

Дальнейшая беседа продолжалась в том же духе, пока наконец экипаж не вкатился в огороженный кованым забором глухой заросший сквер, в глубине которого виднелось вытянутое одноэтажное здание судебного морга, окрашенное в унылый грязновато-охровый цвет. Коляска подъехала к крыльцу и остановилась.

— Здесь подождете? – ядовито спросил Филипп Иванович притихшего Руднева.

— Нет! – резко ответил тот. – С вами пойду.

— Я могу принести вам рисунок сюда, – предложил Белецкий.

— Я должен увидеть его как есть, в интерьере, – упрямо отозвался Дмитрий Николаевич.

— Asinus asinorum in saecula saeculorum (лат. Осел из ослов во веки веков), – проворчал Дягелев.

Кабинет доктора был невелик, и пятеро вошедших – Руднев, Белецкий, Терентьев, Савушкин и сам Дягелев – забили его до предела.

Изумленный визитом такого многочисленного общества ассистент Филиппа Ивановича, вполне еще молодой человек невзрачной внешности и немного прихрамывающий, растерянно замер, держа в руках внушительную стопку папок.

— Оставьте это, голубчик, – брюзгливо повелел Филипп Иванович, кивнув на папки. – Возьмите реестр. Должно сверить, все ли тела на месте. Идите, я догоню вас.

Он снял пиджак и аккуратно повесил на вешалку, а вместо него надел халат.

— Ну-с, милостивый государь, – покосился он на Руднева. – Вон ваш рисунок во всем, как вы изволили выразиться, интерьере… Уже разгадали шараду?

Дмитрий Николаевич гадать шарады, очевидно, был не в состоянии. Покуда им двигали эмоции и дух противоречия, он держался бойко, неглижируя характер учреждения, в котором находился. Но постепенно запал в нем угасал, и вместе с тем его начал одолевать тошнотворный страх. Бледный, судорожно вцепившийся в дверной косяк, он водил по кабинету потерянным страдальческим взглядом, из последних сил борясь с головокружением и паническим удушаем.

Дягелев достал из шкафчика склянку, подписанную: «Solutio ammonii», смочил в нашатырном спирте клочок ваты и сунул его Рудневу в руку.

— Вздумаете падать в обморок, от шкафа отойдите, – съязвил Дягелев. – Не хочу, чтобы вы в нем разбили стекло, его только в прошлом месяце заменили.

Дмитрий Николаевич глубоко втянул нестерпимо режущий обоняние запах. Нарочито злой сарказм доктора и нашатырь привели его в чувство и заставили отвлечься от мучительного страха. Он сердито сверкнул на Филиппа Ивановича глазами.

— Можете не беспокоиться, доктор! Ваш шкаф не пострадает, – заверил Руднев раздраженно и настойчиво добавил. – Вы собирались мертвецкую проверить. Так извольте!

Дягелев что-то буркнул себе под нос и удалился, а Руднев зашел за докторский стол и принялся внимательно разглядывать висящий там на стене рисунок – карандашную копию «Евы» из Бахрушинской галереи. Заинтригованный Савушкин осторожно пристроился за его спиной и тоже впился глазами в картинку.

Докторская «Ева» была несколько скромнее, хотя тоже производила вполне себе волнительное впечатление. Однако за счет каких-то неуловимых деталей в этом рисунке на первый план выходила не обнаженная красавица, а хитроумный искуситель. Змей и впрямь имел поразительное сходство с Филиппом Ивановичем, но карикатурным образ ни в коей мере не выглядел, напротив, в нем отчетливо виделись откровенная симпатия и глубокое уважение художника к оригиналу. Впрочем, всего этого Савелий Галактионович в силу своего предвзятого отношения к Рудневу разглядеть не мог, а потому лишь до крайности возмутился этакой дерзкой шутке.