Книга Личный паноптикум, страница 70 – Евгения Якушина

— Ключи у вас не пропадали?

— Нет! Что вы! Мы бы замки сменили!

— Вы говорили, что сторож ваш в запой ушел, а ключи его где?

Глаза галериста расширились от ужаса.

— Не знаю… – только и смог выговорить он.

Тут в кабинет управляющего заглянул Белецкий и позвал Дмитрия Николаевича на место преступления.

Третий «шедевр» в целом поразил Савушкина значительно меньше двух предыдущих: во-первых, мертвецов было всего лишь четверо, во-вторых, смрад они источали куда меньший, поскольку были еще мерзлыми, ну а в-третьих, Савелия Галактионовича так занимала его гипотеза, что застила все вокруг и значительно притупляла всякие иные душевные переживания.

Страшная композиция была выложена вдоль свежеоштукатуренной стены, на которой углем были нарисованы контуры облаков, гор и несколько деревьев. К стене был придвинут деревянный ящик, видимо, один из тех, о которых говорил сторож Мачигинской артели. На боковой его стороне красовалась небрежно вырезанная латинская надпись: «Et in Arcadia Ego».

Из-под ящика текла вода, а внутри – среди мешковины и соломы, находилась подтаявшая ледяная глыба, в которой при должной доле фантазии можно было признать человеческую фигуру. Еще один похожий ящик стоял у противоположной стены.

Мертвецы лежали подле ящика с надписью: два молодых человека, мужчина средних лет и женщина.

На обнаженные мужские трупы были накинуты какие-то тряпки, очевидно, призванные изображать что-то вроде хитонов. В руки покойникам были вложены палки вроде пастушьих посохов. У юношей на головах возлежали венки из пожухлой травы.

Женское тело выглядело убранным значительно тщательнее. Оно было художественно укутано в шелковистые ткани желтого и голубого цвета, ниспадающие живописными складками. Волосы несчастной были заплетены в косы и собраны в высокую прическу, повязанную белым газовым платком. Босые ноги убитой оплетали золотистые ленты, создавая видимость сандалий.

Вся эта композиция, несмотря на свою чудовищность, по сути, выглядела едва ли не идиллически, но ее умиротворенность ломала картина, выставленная поверх ящика с латинским изречением. Художество это было, по мнению Савушкина, исключительно срамным и, видимо, этой своей непристойностью упорно притягивало его взгляд, заставляя при этом краснеть и прятать глаза.

На полотне была изображена женщина такой невероятной красоты, какой Савелию Галактионовичу не то что не доводилось встречать, но даже и видеть в самом сладком сне. Дама сея не имела на себе никакой одежды, и в грациозной ее позе было что-то такое, от чего в животе у Савушкина становилось жарко. Но даже не это откровенное сладострастие волшебного женского образа потрясло нравственные устои Савелия Галактионовича, а то, что он понял, когда наконец ослабела его сосредоточенность на изображенных телесных формах и он смог уловить сам сюжет картины. Помимо нагой дамы, на полотне присутствовала яблоня и змей, из чего младший делопроизводитель однозначно заключил, что сие есть не что иное, как кощунственная фантазия на тему библейского сюжета, а развратно прекрасная женщина – это сама праматерь человечества.

Савелий Галактионович видел, что Анатолия Витальевича, доктора Дягелева и помощника консультанта картина тоже нервировала. Эти трое также время от времени бросали на нее взгляды, правда, не стыдливые, как Савушкин, а хмурые, и даже мрачно переглядывались после этого.