Книга Личный паноптикум, страница 76 – Евгения Якушина

Он поставил лоток перед Дмитрием Николаевичем и протянул ему пинцет.

— Вам нужно это увидеть, – холодно произнес патологоанатом. – Это было единственным, ради чего мне стоило возиться с мороженным трупом. Я обнаружил этот документ у нее во рту.

Руднев перехватил пинцет в левую руку и, помогая им, развернул и разгладил бумагу затянутой в перчатку правой рукой. Перед ним было письмо, отпечатанное на машинке:

«Глубоко ненавистный мне Дмитрий Николаевич!

Коли вы читаете это, стало быть, вы смогли разгадать первые мои загадки. Поздравляю! Надеюсь, мне удалось развеять вашу аристократическую скуку, а главное, убедить вас в том, что деяния мои имеют к вам самое прямое отношение.

Вы есть начало и конец – А и Я – альфа и омега – вы причина всему, и вы тот, кто заплатит за все.

Вы, полагаю, думаете, что дошли до конца истории. Нет! Ошибаетесь! Это только начало. Начало, призванное обозначить вам правила игры. Сама же игра еще впереди. И, верьте мне, ставки в ней будут немалые.

Готовьтесь! Я обдумываю свой следующий ход, и когда соберусь сделать его, будьте уверены, не премину предупредить вас. Пока же можете перевести дух.

Ожидайте!

Желаю вам гореть в аду!»

Подписи под посланием не было.

Закаменев лицом, Руднев перечитал записку несколько раз, а после перевернул документ.

На обороте была литография картины.

— Что это? – спросил Терентьев, который вместе с Белецким и Савушкиным склонились над документом и также раз за разом перечитывали его.

Руднев порывисто встал и нервным движением сдернул перчатку, которой касался записки. Не ожидавший увидеть жестоко изуродованной руки Савушкин невольно охнул.

— Это снова Сандро Боттичелли, – бесцветным голосом ответил Дмитрий Николаевич. – Картина называется «Клевета».

Душный вечер укутывал Москву пыльной пеленой. Золото церковных куполов в красноватом свете заходящего солнца, казалось, оплавлялось и стекало рыжими бликами по белым колокольням. Окна домов пылали, отражая отблески заката, безоблачность и яростные цвета которого обещали жителям Первопрестольной тяжкую удушливую ночь, а вслед за ней – еще один сухой знойный день.

Пречистенский особняк Руднева долго держал оборону, не позволяя исключительному в тот год июньскому жару затопить залы да комнаты, но и он не сдюжил перед многодневной жарой, постепенно раскаляясь и утрачивая живительную прохладу своих стен.

Хозяин особняка и двое его друзей расположились в гостиной с настежь открытыми окнами и дверями. Гуляющие сквозняки трепали намоченные гардины, и это пусть и не спасало от зноя, но хоть немного добавляло свежести удушливому раскаленному воздуху.

Умаянные беспощадной жарой, а еще пуще напряжением и мрачными событиями дня, мужчины сняли пиджаки и галстуки, дозволив себе пренебречь правилами хорошего тона. Но даже этот штрих приватности не вносил легкости в их настроение и беседу. Все трое были утомлены и взвинчены до предела и даже не пытались этого скрывать.

Белецкий по своему обыкновению неподвижно подпирал подоконник, и напряженность его позы и взгляда делали его похожим на дикую кошку, застывшую за мгновенье до смертоносного прыжка.

Руднев сидел в своем кресле, беспрерывно барабаня пальцами по подлокотнику и подавшись вперед, словно в любой момент был готов сорваться с места и броситься на невидимого врага, за которым его рассеянный взгляд следил где-то там, за гранью реального мира.