Книга Личный паноптикум, страница 145 – Евгения Якушина

С этими словами багровый от ярости Терентьев вышел из комнаты, громко хлопнув за собой дверью.

— Не топчитесь тут! – рыкнул он на городового, стоящего в прихожей. – На площадку идите! Встали, как шифоньер! Не пройти мимо вас!

Городовой поспешил исполнить приказ, с трудом опередив разгоряченное начальство, которое, спускаясь, еще и шугануло заменявшего Старина агента с фотоаппаратом.

На скамейке у подъезда Терентьев застал Руднева и Белецкого. Дмитрий Николаевич внимательно рассматривал схемы гостиной и задавал вопросы.

— Может, хоть вы чем порадуете? – все еще взбудораженно поинтересовался у друзей надворный советник.

Дмитрий Николаевич не ответил, а, в свою очередь, задал вопрос, подливший масла в огонь Терентьевского гнева.

— Что Филипп Иванович о причине смерти говорит?

— Ничего не говорит! – огрызнулся надворный советник. – Господин эскулап изволят сперва осмотр провести с чувством, с толком, с расстановкой, а лишь потом осчастливить нас, недостойных, своим авторитетнейшим мнением.

— Белецкий сказал, что следов удушения нет, – упрямо продолжил тему Руднев.

— Я их тоже не увидел. На мой взгляд, журналист помер от того, что ему череп стамеской пробили до самых мозгов. Кстати, его настоящее имя Пафнутий Никодимович Зайцев, мещанин из города Севска Орловской губернии.

— Да, «Пафнутий Зайцев» звучит совсем не так претенциозно, как «Правдолюб Безжалостный», – заметил Белецкий.

— И не так угрожающе, – добавил Терентьев. – А при его ремесле грозное имя – половина успеха.

— Вы про журналистику? – спросил Белецкий.

— Нет, я про шантаж, – возразил надворный советник. – Наш Зайцев-Безжалостный на хлеб преимущественно шантажом зарабатывал, а статейки писал больше для репутации, ну или в наказание несговорчивым жертвам. Думается мне, что за это он и поплатился. Замахнулся не по росту, вот его и определили.

— То есть вы считаете, Анатолий Витальевич, что смерть Правдолюба не имеет отношения к делу с нашим живописцем? – спросил Руднев.

— Черт его знает! – Анатолий Витальевич задумчиво потер подбородок. – Возможно, что сама смерть и не имеет. Но это не исключает, что журналист действительно был нашим художественно подкованным убийцей. Ведь ничто не мешало ему еще какие-нибудь темные делишки проворачивать. Например, с тем же Михеем Черным. И если Михею что-то в их концессии не понравилось, он вполне мог господина Зайцева порешить и спутать нам все карты. А может, и вовсе шантажист этот ложной нитью в нашем расследовании был и никакого касательства к адскому вернисажу не имел.

Руднев покачал головой.

— Я так не думаю, Анатолий Витальевич. Слишком много совпадений. Правдолюб был прямо или косвенно связан со всеми жертвами. И теперь, когда мы его находим, он вдруг погибает. Вероятность того, что так случайно сложились обстоятельства, чрезвычайно мала.

— И что же вы предполагаете?

— Как вариант, журналист был подельником живописца, и тот решил оборвать ниточку, которая могла привести к нему от Правдолюба.

— То есть вы считаете, что журналиста убил живописец?

— Да. Пока такая версия кажется мне наиболее вероятной.

Терентьев некоторое время помолчал, обдумывая слова Руднева, а потом возразил:

— Дмитрий Николаевич, вы же знаете, что убийцы, одержимые какой-либо безумной идеей, никогда не меняют характера своих злодейств. Во всех предыдущих случаях убийца душил жертв, убирал покойников и воспроизводил из них сюжеты картин, дополняя композицию другими телами и декорациями. Он отступил от своего правила только при убийстве сиделки и гречанки. В первом случае жертва оказала сопротивление, а во втором он, видимо, торопился и не имел времени разжиться телами.