Онлайн книга «Личный паноптикум»
|
— Дмитрий Николаевич, вы в Бога веруете? — Верую, – отозвался Руднев. — А вы, Белецкий? Белецкий неопределенно пожал плечами. — И я вот так же, – вздохнул Анатолий Витальевич. – А Филипп Иванович верил. И еще шутил, дескать, кто из нас двоих там первым окажется, тот должен для второго реляцию по полной форме составить и в небесной канцелярии заранее пропихнуть, чтобы потом уж без проволочек вдвоем в райскую ресторацию завалиться нектар пить и былое вспоминать. Небось, уж начал бумагу-то кропать… — Анатолий Витальевич, прекратите душу рвать и себе, и нам! – одернул надворного советника Руднев. – Полно вам себя казнить! Не ваша вина! Терентьев встрепенулся, посмотрел на Дмитрия Николаевича в упор и, четко выговаривая каждое слово, произнес: — И не ваша! Снова повисло тяжелое молчание. — Вы на поминки поедете, Анатолий Витальевич? – спросил наконец Руднев. — Нет, – мотнул головой Терентьев, – без меня обойдется. Лучше делом займусь. — Тогда идемте, нас ждет экипаж. Терентьев неловко замялся. — Дмитрий Николаевич, я вам должен одну вещь сообщить. Аркадий Францевич высказал однозначное требование, чтобы я перевез вас в Звенигород на конспиративную квартиру, которую он выхлопотал у жандармских. Сроку мне было дано три дня. Обсуждению это решение не подлежит. — А если я воспротивлюсь? – хмуро спросил Руднев. — Дмитрий Николаевич, я дал слово, что вы уедете… — Дали слово?! — Да! Дал слово чести, что через три дня вас не будет в Москве. Только при этом условии меня не отстранили от дела… И слово я давал вчера… — То есть уехать я должен завтра?! — Да, Руднев, завтра! — Анатолий Витальевич, да как вы так могли?! — Мог, потому что считаю, что Аркадий Францевич прав! Дело это для вас слишком личное, вы не должны в нем долее участвовать. И риск… — Личное?! – негодуя, перебил Дмитрий Николаевич. – Для меня, значит, личное! А для вас? – Руднев кивнул в сторону могилы Дягелева. – Для вас не личное?! Терентьев устало вздохнул. — Дмитрий Николаевич, голубчик! Давайте прекратим этот бессмысленный спор! – взмолился он. – В конце концов, я не вправе обсуждать решения его высокородия[22]. Я человек казенный! Поезжайте домой. Помозгуйте там. Картинки свои порисуйте для прояснения. Глядишь, надумаете что полезное для дела! И ради Бога, не шляйтесь нигде до отъезда! Пощадите меня! Мне Филиппа Ивановича уже с лихвой! Руднев хотел было что-то возразить, но надворный советник выглядел таким убитым, что у Дмитрия Николаевича не хватило духу. — Простите мою несдержанность, Анатолий Витальевич, – проговорил он. – Я все понимаю… Куда вас отвезти? — В контору, – ответил надворный советник и раздраженно дернул тугой воротник. – Господи! И когда только кончится эта треклятая жара?! Терентьев достал платок, стер с лица пот, а когда снова опустил руку в карман, неожиданно замер. — Что это? – спросил он, доставая из кармана простой почтовый конверт без подписи. – Откуда оно взялось? Руднев заглянул Анатолию Витальевичу через плечо туда, где от могилы Дягелева потихоньку расходилась траурная публика. — Кто был рядом с вами на похоронах? – натянуто спросил он. — Кого там только не было! Вы же видели, сколько народа пришло. Я многих и не знаю… Дмитрий Николаевич распечатал конверт, вынул оттуда сложенную вдвое напечатанную на машинке записку: «Уверен, удаление камня глупости сделало вас сообразительнее и расторопнее! Смотрите, снова не опоздайте!». |