Книга Луна в тумане, страница 88 – Генри Лайон Олди

Старьевщик кивнул. Кивок дался ему большим трудом. Казалось, Кэндзиро — деревянная статуя с негнущейся шеей. Качнувшись в сторону, он обхватил столб рукой. Не схватился, так упал бы, точно говорю.

— Я виню себя за то, — судья сделал вид, что не заметил проявлений слабости, — что поверил сыну и его дружкам. Они сказали: ничего предосудительного не было. Сказали: шантаж. Я сталкивался со многими случаями подобного шантажа. Решил: здесь то же самое. Я должен был разобраться, вникнуть в детали — и не сделал этого.

Кэндзиро сделал неопределенный жест свободной рукой.

Я же вспомнил, что вчера, когда я пришел к Кисиде-старшему и рассказал все, что знаю, а потом добавил все, что думаю по этому поводу, — судья вовсе не был столь покладистым. Тогда я предложил ему выбор: он сам закрывает старое дело, как сочтет достойным и справедливым, — или дело открою я по всем правилам нашей службы, а потом закрою его так, как сочту нужным.

Не ваша компетенция, сказал судья.

Моя, ответил я. В случае с фонарем имело место частичное фуккацу. А даже если я закрою дело за недостатком доказательств, материалы его быстро станут достоянием молвы, несмотря на все служебные тайны. У людей длинные языки, господин Кисида. Не верите, спросите сына. Спросите, пока его еще можно спросить, потому что Кэндзиро Уно не остановится, а у меня нет полномочий его остановить. У вас, кстати, их тоже нет.

Закон, предположил судья.

В Чистой Земле нет законов, сказал я, по которым можно обвинить цукумогами. А доказать, что Кэндзиро умеет торопить их оживление и подчинять своей воле, вы не сможете. Ваше слово против его слова, помните? Что вы сделаете? Предъявите сломанную лютню? Разбитый фонарь? Вызовете меня в качестве свидетеля? Я пожму плечами, откажусь от всего, о чем сейчас поведал вам, и ни один судья — даже вы! — не вынесет приговор, опираясь на такие доказательства.

Хотите спасти сына? Если не сына, так хотя бы честь?

Думайте, господин Кисида. Решайте.

Частичное фуккацу, спросил судья, человек дотошный, прежде чем я оставил его кабинет. Это еще что за зверь?

Это не зверь, сказал я, стоя в дверях. Это то, о чем я напишу в отчете, если вы вынудите меня его написать. Мне пора, господин Кисида. Желаю вам найти верный путь.

Про частичное фуккацу я не хотел с ним говорить. Я ни с кем не хотел говорить про это, поскольку сам не был до конца уверен в том, что же произошло ночью в доме Миуры. Нищенка Чихэру уверяла, что старьевщик, подталкивая вещь к оживлению, вкладывает в нее частицу своей души. Болезненный вид Кэндзиро подтверждал правоту ее слов: он словно умирал по частям. Вероятно, когда Таку Миура уничтожил фонарь, где-то наверху, в непостижимых высях, учли частицу души старьевщика, скрытую в фонаре, упавшую, как зерно, в перегной следов прежних хозяев фонаря, — и назвали деяние убийством, со всеми вытекающими последствиями согласно закону будды Амиды.

Душа Таку, как душа любого убийцы, отправилась в ад. Дух фонаря в результате фуккацу перебрался в тело самурая, и вскоре покинул его благодаря молитвам святого Цудзи и милости Тысячерукой Каннон.

С ожившим ружьем могла случиться такая же история. Или, скорее, противоположная — и тогда в хинава-дзю поселился бы дух Таро Кисиды. Не думаю, что для Кисиды-младшего это оказалось бы многим лучше, чем попасть прямиком в ад.