Книга Луна в тумане, страница 68 – Генри Лайон Олди

Раньше Хамада не звал домой бродячих сказителей.

Уи-уи, уи-уи!

Песня была не ко времени, хотя праздник Обон и приближался. Опять же, под такую песню хорошо танцевать, а монах с Хамадой сидели в тесной спальне, где танцорам было бы не развернуться, и даже не думали вставать с мест.

Мать и сестра удивились. Самовольно войти в комнату к единственному мужчине в семье они не решились, поэтому смотрели друг на друга, пожимали плечами и слушали, не в силах заснуть. Время позднее, пора бы и монаху удалиться, только слепец пел и пел, а Хамада слушал и слушал.

…и танцоры — дурни,

И зрители — дурни,

Если все дурней дурного,

Отчего же не сплясать?

Высоки скалы над морем,

Остры камни на берегу,

Спаси мою душу, Башня Света!

Припев веселой песни, сопровождавшей танцы праздника Обон, был женщинам хорошо известен. Случалось, они и сами чинно исполняли женский вариант танца вместе со всеми на Дне Поминовения. Почему нет? Припев был известен, кроме последних трех строк.

Скалы над морем? Камни на берегу?

Башня Света?!

Мать и сестра понятия не имели, что это значит.

…в оркестре поют флейты,

Стучат барабаны.

Бесконечен вечер праздника!

И снова:

…если все дурней дурного,

Отчего же не сплясать?

Высоки скалы над морем,

Остры камни на берегу,

Спаси мою душу, Башня Света!

Слепой монах ушел перед рассветом.

Утром мать спросила сына: «Кто это был?» Гость, ответил сын. Неурочный гость. Лицо сына было задумчивым, как если бы он вспоминал что-то давнее, почти забытое. Он больше ничего не добавил, а мать побоялась расспрашивать.

Вечер за вечером монах приходил и пел. Открыты были ворота или заперты, — являлся без приглашения, заходил без стука, садился в спальне, наедине с Хамадой, и пел. Однажды мать увидела, что ее дочь с закрытыми глазами встала, вскинула руки к потолку и пошла в танце Обон, слушая лютню за перегородкой. Губы дочери шевелились, по ним можно было прочитать: «Отчего же не сплясать? Высоки скалы над морем, остры камни на берегу…»

Когда мать окликнула дитя свое, дочь прекратила танец. Она была в своем уме, рассуждала здраво, но не помнила, что делала только что. Мать задумалась о том, что же в таком случае творится с сыном под песнопения монаха, и поняла, что ей страшно думать о таком.

«Выгони его! — взмолилась она назавтра, пав сыну в ноги. — Откажи ему от дома! Пусть он больше не приходит!»

Этой ночью он придет в последний раз, ответил сын.

Действительно, слепой монах явился ночью — и больше не приходил, потому что Хамада Оридзаки ушел вместе с ним. А утром тело Хамады нашли на камнях под скалой, и рядом валялась разбитая бива.

Куда делся монах, осталось неведомым.

— Вы что-нибудь понимаете? — спросил я.

— Да, — согласился Таро. — Что тут понимать?

Я ждал другого ответа. Этот привел меня в оторопь.

— Таку был первым, — судебный секретарь засмеялся неприятным, визгливым смехом. — Хамада был вторым. Я буду третьим. Отчего же не сплясать? Высоки скалы над морем…

— Вы в своем уме? О чем вы говорите?

— Поверьте, вам не надо об этом знать, — он дружески подмигнул мне. — Я и сам-то не знаю, как все произойдет. Просто помните: я — третий. И закончим на этом, хорошо?

Видя, что он не расположен что-то пояснять, я огляделся. Берег как берег, ничего особенного. А это что? Ближе к подножию скалы валялся какой-то хлам, на нем сидела жирная чайка. Когда я приблизился, чайка взлетела с недовольным криком.