Книга Попаданка. Смертное письмо дракону, страница 68 – Лилия Тимолаева

— Она спрятала письмо, которое могло касаться моей матери.

— Да.

— И молчала двенадцать лет.

— Да.

— Ты предлагаешь мне поблагодарить её за аккуратность?

— Я предлагаю вам не уничтожать единственного человека, который знает, где искать.

Слова повисли между ними и старым архивом. Мариса чувствовала, как у самой дрожат пальцы, как усталость тянет плечи вниз, как после ночной доставки в теле осталось не больше сил, чем в догоревшей свече. Но она знала: если сейчас отступит, Тарен войдёт в нижний архив не как адресат, не как дознаватель и не как человек, ищущий правду. Он войдёт как сын, у которого украли двенадцать лет.

А письма Моргардов наказывали не только ложь.

Они наказывали нарушение пути.

— Она будет говорить, — сказала Мариса. — При свидетелях. С записью. Каждое слово. Потом мы спустимся. По правилам.

Тарен посмотрел на Беату.

Старая почтмейстерша не отвела глаз. Она сидела на каменном пороге, согнувшись, но в её лице уже возвращалась жёсткость — та самая, с которой она всю жизнь держала станцию, ключи, чужие ошибки и собственную вину.

— Я заслужила ваш гнев, милорд, — сказала она. — Но если вы сейчас сорвёте дверь, второе письмо может не простить никого из нас.

— Оно могло спасти мою мать?

Беата сглотнула.

— Да.

Тарен сделал вдох. Коридор стал суше, теплее; иней на нижней кромке железной двери исчез тонкой дымкой. Мариса не сдвинулась. Она видела, как он сдерживает себя: по напряжению шеи, по пальцам левой руки, которые сжались так, что суставы побелели, по тому, как серебряная строка на правой ладони будто врезалась глубже.

— Лоренс, — сказал он наконец.

— Записываю, милорд.

— Дословно.

— Да.

Мариса позволила себе только один короткий вдох. Потом повернулась к Беате и протянула ей руку.

— Встать сможете?

— Я не развалилась, девочка.

— Тогда поднимайтесь. Признания на полу плохо выглядят в протоколе.

Финн из-за угла выдал сдавленный звук, похожий на смешок и испуг сразу. Беата, к удивлению Марисы, приняла руку. Встала тяжело, но сама, поправила ворот платья, одёрнула манжеты, проверила ключи на поясе. Этот жест вернул ей часть прежней власти, но теперь Мариса видела: под властью была не только сила. Там жила усталость, накопленная за годы молчания.

Они вернулись в главный зал.

Рассвет уже вошёл в окна. Снег за мутным стеклом стал голубоватым, двор — серым, а вывеска станции скрипела от ветра с такой деловитой настойчивостью, словно напоминала: почта открыта, люди придут, письма не будут ждать, пока хозяева разберутся с проклятиями.

На стойке лежали книги: журнал входящих, журнал личных вручений, список жалоб, акт временной лицензии. Чёрное письмо, доставленное Тарену до рассвета, поместили на отдельный поднос в центре стола. Оно больше не дымилось, не звало, не светилось. После принятия стало простой чёрной бумагой с серебряной печатью, и это спокойствие выглядело обманчиво.

— Его надо убрать в принятые, — сказала Мариса.

Тарен посмотрел на письмо.

— Оно не закончено.

— Именно поэтому оно должно лежать не у вас в руке, а в зарегистрированном месте. Иначе каждое следующее слово Беаты будет идти под влиянием письма.

Лоренс кивнул.

— Разумно.

Тарен не спорил. Это стало самым заметным признаком того, как сильно он устал.

Письмо внесли в журнал как первое принятое из цепочки. Беата открыла железный ящик, Мариса проверила сухую прокладку, Лоренс сделал отметку, Тарен положил конверт внутрь сам, уже без щипцов. На этот раз печать не вспыхнула. Только серебряная строка на его ладони на миг ответила светом, а потом притихла.