Книга Попаданка. Смертное письмо дракону, страница 1 – Лилия Тимолаева

— Мариса Роух, бывшая служащая королевской почты, признаётся виновной в краже письма с драконьей печатью?

Голос ударил по ушам раньше, чем вернулось зрение.

Площадь качнулась перед глазами серым камнем, грязным снегом и чужими лицами. Сотни людей стояли полукругом вокруг деревянного помоста, от дыхания толпы над мостовой поднимался мутный пар, а над самой площадью висела тяжёлая, низкая туча, из которой сыпалась ледяная крупа. Она липла к ресницам, попадала за ворот платья и таяла на коже так неприятно, что Мариса вздрогнула всем телом.

Тело было чужим.

Эта мысль пришла не сразу. Сначала пришла боль в запястьях, перетянутых грубой верёвкой. Потом — вкус крови на губе. Потом — тяжесть длинной юбки, намокшей по подолу, и холод досок под коленями. И только после этого Мариса поняла: она стоит на коленях перед помостом, руки связаны, справа двое стражников в тёмно-синих плащах, слева высокий чиновник с раскрытой папкой, а впереди, чуть выше её головы, на перекладине висит петля.

Не украшение. Не предупреждение.

Для неё.

В груди всё сжалось, но крика не вышло. Горло будто перехватило ошейником из льда. Она попыталась вдохнуть и увидела свои руки: тонкие пальцы, разбитая костяшка на большом пальце, чужое кольцо из потемневшего серебра, под ногтями — следы чёрной пыли или чернил.

Мариса?

Нет.

Её звали Ирина Ланская.

Ещё вчера — если это вообще было вчера — она закрывала офисный шкаф с документами, раздражалась на зависший принтер и думала, что в пятницу обязательно купит нормальный кофе, потому что растворимый в переговорке пах картоном и унынием. Она помнила лампы над рабочим столом, экран монитора, чужие заявки, папки с актами, подписи в реестре, собственные руки на клавиатуре.

А теперь эти руки были связаны верёвкой, и кто-то на полном серьёзе спрашивал, признаётся ли она виновной в краже письма с драконьей печатью.

— Отвечай, Роух, — сказал чиновник.

Он был сухой, узкий, как сложенный пополам лист, с бледным лицом и тонкой цепью на груди. На цепи висел круглый знак с изображением почтового рожка и короны. Чиновник держал перед собой папку так бережно, словно в ней лежало доказательство его личной важности.

Мариса подняла голову. Толпа отозвалась шорохом. Кто-то вытянул шею. Кто-то пробормотал: «Сейчас заплачет». У задних рядов мальчишки забрались на каменный парапет фонтана, чтобы лучше видеть наказание. Женщина в меховом платке прижала к груди корзину и отвернулась, но не ушла.

— Я… — Голос оказался чужим, хриплым, сорванным. — Я не понимаю, в чём меня обвиняют.

По площади прокатился смешок. Не весёлый — злой, голодный до чужого падения.

— Она ещё спрашивает!

— Вчера плакала у дверей канцелярии, а сегодня память потеряла!

— Почтовые крысы всегда так делают.

Стражник справа дёрнул верёвку на её запястьях, заставив выпрямиться. Мариса едва удержалась, чтобы не упасть лицом в мокрые доски. Боль помогла лучше увидеть происходящее: помост был поставлен перед зданием с высоким крыльцом и тремя гербами над входом — корона, почтовый рожок и крылатая ящерица с распахнутой пастью. От крыши здания свисали ледяные сосульки, ветер трепал синие флаги, а между колоннами стояли ещё двое писарей с ящиками для бумаг.

Это был суд. Или то, что здесь называли судом.