Книга Госпожа Туманова. Коллекция проклятий, страница 190 – Сандра Барро

Я подняла на него глаза. В них, должно быть, ещё тлел тот холодный нечеловеческий блеск.

— Савва Никитич умер давно, подполковник. То, что вы видели, была лишь искусная оболочка, поддерживаемая волей той твари. Печать просто… отменила иллюзию. А теперь спросите себя: готовы ли вы вписать это в свой рапорт? Или мы признаем, что в этом деле есть нечто стоя́щее выше законов Российской Империи?

Я поднялась и сделала шаг к нему, понизив голос до шёпота, который в тишине комнаты прозвучал громче крика:

— Служение Короне — это не чины и не медали. Это работа санитара в чумном бараке, о котором никто не должен знать. Моя безопасность — это залог того, что завтра вы проснётесь в мире, где солнце всё ещё светит и купцы просто торгуют, а не превращаются в гниль. Если вы напишете правду, вы уничтожите мой инструмент влияния. Вы сделаете меня мишенью. А без меня… кто встанет между этим городом и бездной, когда в следующий раз где-нибудь в подвале заскребётся нечто подобное?

Соколов молчал. Я видела, как в его голове со скрипом проворачиваются шестерни. Он был умным человеком — слишком умным, чтобы отрицать очевидное, и слишком ответственным, чтобы просто закрыть на это глаза.

— Служение Короне, — повторил он медленно, словно пробуя слова на вкус. — Вы предлагаете мне скрыть преступление… нет, не так. Вы предлагаете мне классифицировать это как государственную тайну особой важности, к которой нет доступа даже у моего начальства?

— Я предлагаю вам признать, что в этом доме произошло массовое помешательство на почве религиозного фанатизма хлыстов, — холодно парировала я. — Купец и его жена погибли в суматохе или вовсе скрылись в неизвестном направлении. А я… я просто была рядом и помогала следствию своей «интуицией».

Подполковник горько усмехнулся.

— Ваша интуиция, Полина Андреевна, бьёт наповал сильнее любого гвардейского полка.

Он встал, подошёл к столу и плеснул в чашку воды из графина. Его движения снова стали чёткими военными. Шок проходил, уступая место холодному расчёту человека, который только что вступил в сговор с самой Тьмой.

— Я не напишу ни слова о том, что видел на самом деле. Не из симпатии к вам, хотя вы мне глубоко симпатичны. А из страха за этот город. Но знайте: теперь вы под моим личным надзором. И если эта ваша «печать» решит, что законы Империи ей больше не указ в более широком смысле… я буду тем, кто исполнит приговор. Без рапортов и следствия.

Я склонила голову в лёгком, почти светском поклоне.

— Справедливая цена, Арсений Николаевич. Другого я от вас и не ждала. А теперь… не откажите в любезности: распорядитесь, чтобы нам подали что-то покрепче чая. Кажется, этот день мы оба запомним надолго.

Арсений Николаевич сидел в глубоком кресле, и только мелкая дрожь пальцев, сжимающих хрустальную рюмку, выдавала его внутреннюю бурю. Первая порция коньяка исчезла мгновенно, вторая — следом. Лишь после третьей его плечи чуть опустились, а во взгляде появилось некое подобие успокоения. Он слушал мой рассказ о Феофании, о горькой настойке из корня и о том, как печать Нуара пульсировала под кожей, не пуская меня в церковь.

— Вот, значит, как... — пробормотал он, разглядывая дно рюмки. — Выходит, вы сами себе и тюремщик, и палач, Полина Андреевна.