Книга Госпожа Туманова. Коллекция проклятий, страница 187 – Сандра Барро

А я ощущала, как сила Вальмонта пульсирует в моих венах, требуя, чтобы я окончательно раздавила это болотное недоразумение. Тварь замерла. Костяной гребень на голове, ещё секунду назад гордо вставший дыбом, вдруг поник, жалко прижавшись к черепу. Весь её облик начал стремительно меняться: агрессивная мощь хищника испарилась, оставив лишь жалкое перепуганное существо, осознавшее, что оно минуту назад пыталось укусить руку своего бога.

Дарья Степановна — или то, во что она превратилась — осела прямо в чёрную жижу, заливавшую паркет. Её глаза, ещё недавно полные злобы, теперь расширились от подобострастия. Она почувствовала печать. Клеймо Нуара под моей лопаткой сейчас сияло для неё ярче любого солнца, выжигая саму возможность сопротивления.

С тихим всплеском трясинное отродье повалилось и, встав на четвереньки, поползло ко мне, волоча по воде ставшее вдруг неуклюжим тело. Тварь замерла у ног, уткнувшись изуродованным лицом в мокрую ткань моего платья. Она задрожала всем телом. Из её щучьей пасти вырвался тонкий жалобный скулёж, подобострастный и жалкий, какой бывает у побитой дворовой собаки.

Я смотрела сверху вниз на это дрожащее, скулящее нечто, и во мне не было ни капли жалости. Только брезгливость.

— Твоё время в этом мире вышло, — произнесла я. — Ты засиделась в этом доме, сожрала чужую жизнь. Возвращайся в бездну.

Медленно опустила ладонь на зазубренный костяной гребень. Закрыв глаза, я позволила тьме, живущей во мне, выплеснуться через пальцы. Это не было убийством. Я просто аннулировала право нечисти находиться здесь. Исчадие в последний раз дёрнулось, издав звук, похожий на лопающийся пузырь болотного газа, и замерло. Через минуту от сущности остался лишь мокрый след.

В ту же секунду всё изменилось.

Вода, заполнявшая залу, вдруг утратила плотность, превращаясь в едкий пар, который мгновенно рассеивался. Иллюзия, державшаяся на воле выходца из трясины, рассыпа́лась прахом. Роскошные обои оказались облезлыми полотнами, покрытыми плесенью, а изящная мебель — гнилыми остовами.

Громкий сухой стук костей о паркет заставил меня вздрогнуть. Савва Никитич, который секунду назад казался изваянием, буквально развалился на части. Его дорогой сюртук опал пустой тряпкой, а из рукавов и воротника на пол высыпались жёлтые иссохшие кости. Купец был мёртв уже многие месяцы. Болотная дрянь использовала его останки, как марионетку, натянув на них морок плоти.

— Боже... — выдохнул Арсений Николаевич. Его лицо было бледным, он смотрел на меня так, словно видел впервые. — Полина Андреевна, что же это?..

Не отвечая, я смотрела на Ивана. Сын купца, всё это время сидевший без движения, вдруг глубоко вздохнул, словно вынырнул из глубины. Его глаза обрели ясность, но в них тут же поселился такой запредельный ужас, от которого не каждый может оправиться. Он смотрел на груду костей, оставшуюся от отца, на пятно, оставшееся от мачехи, и его начало мелко трясти.

— Ваня, — тихо позвала я, чувствуя, как печать под лопаткой медленно остывает.

Юноша поднялся, шатаясь, посмотрел на свои руки, которыми ещё утром обнимал отца, и его передёрнуло от отвращения.

— Я не могу здесь оставаться, — его голос звучал надломлено. — Каждое слово, каждый вздох в этом доме был ложью. Я... я уйду. В Валаамский монастырь, в пустынь — куда угодно, где можно отмолить этот кошмар. Я видел ад... И больше не хочу иметь ничего общего с миром, где такое возможно.