Книга Ксения Чуева. Шепот касания, страница 7 – Эва Гринерс

Старик улыбнулся — мягко, ласково. Погодь, я одёжу тебе сыщу, тут где-то была, ох, грехи наши тяжкие… До рассвета ещё есть время. Ты спокойная. Не мечешься. Это хорошо.

Он говорил так, будто сравнивал меня с кем-то. Я неловко присела на лавку, оглядываясь, пытаясь уложить происходящее в привычные рамки.

— Мне вообще-то… — я запнулась, подбирая слова. — Мне нужно в гостиницу. Меня, наверное, уже ищут. И завтра на работу. Я по делу приехала. Петроглифы… там вандализм был. Кто-то краской…

Он махнул рукой, будто я заговорила о пустяке.

— Ничего, — сказал он спокойно. — Отмоется. Камень терпеливый. Не первый раз.

Я нахмурилась. — Но мне правда нужно…

— Завтра, — перебил он мягко. — Завтра сходим. До монастыря. Я тебя туда отведу.

— Какого монастыря? — спросила я уже тише.

— Там разберёмся, — ответил он. — Я ж тебя только встретил.

В этом «только» было что-то странное. Слишком объёмное.

Отец Филарет выдал мне длинное платье, точнее, сарафан, рубаху и платок. Я забилась в угол между лавкой и печкой и, ёжась от неловкости, натянула всё это на себя. В этих “варежках” то был тот ещё квест. Повязала платок на шею зачем-то, как шарфик. Или на голову нужно было?

Он поставил передо мной чашку с тёмным, рубиновым отваром.

— Пей. Брусника. Для головы полезно.

Я взяла чашку двумя руками, сделала глоток — и вдруг поняла, что сопротивляться не хочется. Всё вокруг воспринималось как сон, но не зыбкий, не пугающий. Скорее как состояние, в котором ты точно знаешь: пока можно быть здесь.

Легла на лавку — жёсткую, узкую, совершенно не соответствующую моим представлениям о комфорте. В обычной жизни я выбирала матрасы долго и придирчиво, спала чутко, как принцесса на горошине. А здесь — положила голову на согнутую руку и уснула сразу. Глубоко. Без мыслей.

Проснулась от лёгкого прикосновения.

— Вставай, Ксения. Ксенюшка, — сказал Филарет тихо. — Пора. Дорога длинная. До обеда, думаю, дойдём.

Снаружи только занимался рассвет. Мир был серо-голубым, свежим, будто только что созданным.

— Пойдём, — сказал он. — Помолясь. И мы пошли.

Я не оглядывалась. Где-то далеко остались гостиница, машина, сумка с документами и инструментами. Ещё дальше — музей, работа, привычная жизнь.

Я шла за стариком к неизвестному монастырю, не задавая ни одного вопроса. Он тоже помалкивал.

Тропа была узкой, утоптанной, будто по ней ходили веками, и лес расступался перед нами неторопливо, без спешки. Сосны стояли высокие, светлые, воздух был наполнен запахом хвои и нагретой земли. К полудню солнце поднялось выше и стало припекать — мягко, по-летнему, как это бывает на севере: без жара, но с настойчивостью. Где-то между стволами поблёскивала вода, перекликались птицы, и всё вокруг казалось удивительно цельным, как хорошо собранная картина.

Мне было немного тяжеловато идти в гору — тело напоминало о себе, о непривычке к таким прогулкам, о том, что обычно моя физическая активность заканчивалась на музейных лестницах. Я дышала глубже, чувствовала, как ломит спину, поясницу и выступают на лбу капельки пота. Я утирала их рукавицами и шагала дальше, не жалуясь. Как говорится: “и не такие метели в хлебало летели”, простите.

К монастырю мы вышли ближе к обеду. Он возник неожиданно — не на возвышении, не напоказ, а будто всегда был частью этого леса. Светлые стены, тёплый камень, тишина, в которой не было пустоты. Колокольня молчала, но даже в этом молчании чувствовался порядок.