Книга Ксения Чуева. Шепот касания, страница 69 – Эва Гринерс

Наверное, это заметил не только Матвей.

Потому что Суриков вдруг посмотрел на меня внимательно, потом перевёл взгляд на Вяземского.

— Матвей Сергеевич… вы бы ехали.

Тот сразу нахмурился.

— Что значит — ехали?

— То и значит. Здесь мы справимся. Подводы дождёмся, конвой распределим, бумаги оформим.

Он говорил спокойно, без нажима, но твёрдо.

— Вы ранены, Карпов вообще еле дышит, а Ксении Дмитриевне сейчас не допросы слушать, а лежать бы дома под тёплым одеялом.

Я хотела возразить, но в этот момент из дома вышел Левицкий, уже в шинели, застёгивая ворот.

Лицо у него было усталое, но привычно собранное.

— Суриков прав, — сказал он, подходя ближе. — Езжайте.

Левицкий кивнул в сторону дома.

— Карпову тоже тянуть тут нельзя. Ему нужен лазарет, и поскорее.

— Ладно. Смотри тут осторожней. Значит, на месте остаются Суриков, и все жандармы, что прибыли. До вечера подводы будут. А вы, Левицкий, поедемте тоже. Карпову вдруг что нужно будет, а я ни разу не лекарь.

Матушка, стоявшая у дверей, тут же вмешалась:

— Шаль возьмите, она тёплая. А то в дороге продует.

Она сама вернулась в дом и через минуту вынесла свою тёплую шерстяную шаль, ещё пахнущую печью. Обняла меня на прощанье. Благословила.

Карпов тем временем уже медленно спускался с крыльца к повозке.

Для нас приготовили лёгкую дорожную бричку — ту самую, на которой мы приехали сюда, только теперь лошадей сменили.

Для Карпова и Левицкого — другую, более широкую, чтобы можно было ехать полулёжа.

Во дворе скрипели полозья, жандармы переговаривались.

И среди всей этой обычной дорожной суеты особенно странно было помнить, что в соседних избах под караулом сидят женщины, ещё ночью зовущие друг друга шёпотом в ведьминский круг.

Матвей помог мне подняться в бричку, сам сел рядом, коротко кивнул Сурикову.

— Как только отправите их — сразу донесение.

— Будет.

Лошади тронулись.

Снег под полозьями сухо заскрипел, и деревня медленно поплыла назад — низкие крыши, дым, серые заборы, чёрные деревья.

Я ещё успела увидеть, как у ворот дома отца Павла Суриков, засунув руки в карманы шинели, уже снова отдаёт распоряжения, а двое жандармов ведут через двор первую из арестованных — маленькую, сгорбленную, в тёмном платке, отдельно от всех. Как и было решено.

Лошади шли ровно, без спешки, полозья мягко поскрипывали по укатанному снегу, и этот размеренный звук после ночного крика, топота, треска дерева и чужих голосов казался почти нереальным — будто мир, не спрашивая нашего согласия, уже вернулся к обычному своему порядку.

Я плотнее запахнула шаль, которую матушка успела сунуть мне в руки перед самым отъездом.

Шерсть ещё держала тепло натопленного дома. От неё пахло дымком, сухой печью, чуть-чуть воском и едва уловимо — ладаном, словно ткань впитала в себя всё, чем дышали стены священнического дома долгими зимами.

Я невольно прижалась к ней щекой. От этого запаха становилось чуть спокойнее.

Хотя стоило только прикрыть глаза — и сразу, без спроса, возвращалось другое.

Крышка подпола.

Тёмная щель.

Сбитое дыхание вдовы.

Белое лицо Танюшки, когда её вытаскивали наверх.

Резкий женский крик, от которого мороз будто лопнул в воздухе.

Кровь на полу.

Дарья Пестова, стоящая посреди этой страшной свалки со своим черным лицом.

Вздрогнув, я открыла глаза.