Книга Ксения Чуева. Шепот касания, страница 66 – Эва Гринерс

А ту, с пятном, привели в дом священника.

Мы хотели, чтобы она была на глазах, под присмотром. Понимая, что даже связанные руки не делали её безопасной. Она шла сама, не сопротивляясь. Села на лавку, как будто пришла в гости.

Верёвка стягивала запястья так туго, что кожа уже потемнела. Я подавила в себе желание чуть ослабить эту верёвку. Да пусть хоть руки отвалятся, её нельзя было жалеть.

На столе коптила лампа. Матушка тихо прибиралась, стараясь не смотреть в сторону пленницы. Та долго молчала.

Потом подняла голову.

Пятно на лице в тусклом свете лампы казалось почти чёрным.

— Что, думаете, я враз такая стала? А вы, барышня, — сказала она негромко, глядя прямо на меня, — пробовали жить в такой шкуре?

Голос оказался неожиданно высокий и нежный.

Я не ответила. Она усмехнулась.

— Когда женихи только к подругам приходят. Когда мать велит лицо закрывать, чтоб людей не пугать. Когда с малолетства слышишь: эта — ладная, эта — белая, а ты — будто чертом помеченная.

Матушка у печи перекрестилась.

Женщина продолжала:

— Когда на тебя смотрят, как на порчу. Когда за столом молчат, если ты вошла. Когда в ярмарочный день чужие дети пальцем тычут.

Она слегка подалась вперёд.

— А потом приходит кто-то и говорит: хочешь, чтоб хоть раз в жизни на тебя посмотрели иначе?

Снаружи за окном скрипнул снег — кто-то проходил мимо дома.

Матвей стоял у двери, молча слушал, с перевязанной головой.

— И вы решили за свою обиду платить чужими жизнями? — спросил он.

Она медленно повернула к нему голову.

— А что мне ещё оставалось, коли своя жизнь не удалась? Смотреть, как другие радуются?

В её голосе впервые мелькнула усталость.

Не раскаяние — именно усталость.

Я смотрела на неё и понимала: вот она — не старая ведьма из страшилок, не сказочная нечисть, а человек, которого сначала годами ломали, а потом научили ломать других.

И от этого становилось только тяжелее.

— Девчонку зачем потащили? Она ведь не понимала ничего. — спросила я.

Она помолчала.

— Потому что круг пустой стоять не должен. Там бы такая сила появилась…

— А если бы замкнули?

— Тогда вы бы сегодня нас не вязали.

И впервые за всё время её голос дрогнул. Совсем чуть-чуть.

Будто она сама только теперь увидела, как близко подошла к краю.

За стеной тихо закашлялся Карпов. Доктор Левицкий что-то сердито ему сказал.

А я вдруг поняла: ночь закончилась, но история эта ещё не отпустила никого из нас. Хотя, в общем, можно было возвращаться домой.

В доме отца Павла было тихо так, что слышно становилось каждое движение: как матушка переставляет чашки и плошки, как в печи оседает полено, как ветер бьёт снегом по окошку.

После ночи мне казалось, будто тело осталось где-то там, в избе вдовы, среди перевёрнутых лавок, крови и крика, а сюда дошла только оболочка — зябкая, ломкая, с тяжёлой головой и чужими руками. Плед, который матушка набросила мне на плечи, почти не грел. Пальцы всё равно были ледяные.

Пестова сидела, скособочившись. Платок съехал на затылок, и пятно на лице было видно полностью — тёмное, неровное, от виска до шеи.

Но сейчас в глаза бросалось не оно. А выражение лица.

Не упрямство уже. Не вчерашняя злость.

Будто внутри всё выгорело, и осталась только пустота.

Матушка поставила перед ней кружку, явно жалеючи несчастливую и неприкаянную душу.