Книга Ксения Чуева. Шепот касания, страница 67 – Эва Гринерс

— Возьми, девонька.

Та не сразу поняла, что обращаются к ней.

Потом осторожно взяла обеими руками, словно кружка могла разбиться от слишком сильного прикосновения.

— Горячо, — сказала матушка тихо.

Пестова кивнула и всё равно прижалась губами к краю, будто не чувствуя жара.

Матвей откашлялся.

— Дарья, — сказал он спокойно. — Нам нужно понять, кто вас надоумил и научил.

Она долго смотрела в кружку.

Потом спросила, не поднимая глаз:

— Нас куда-то увезут? Всех? И Татьяну? Не виноватая она…

— Увезут, — ответил Матвей. — Это уже решено. Татьяна останется дома с матерью.

На этих словах Дарья подняла голову, в лице её мелькнуло что-то похожее на облегчение.

Совсем коротко вдохнула, как будто в ледяную воду шагнуть собиралась.

— Тогда скажу. Она на ярмарке меня нашла…

За окном ветер вдруг ударил ставней, и мне отчего-то сразу представилась ярмарка — не потому, что я её видела, а потому, как начала говорить Дарья: с той интонацией, когда человек сам уходит в воспоминание и уже не сидит в тёплой комнате, а снова стоит там, где всё началось.

— Осенью это было. Грязь кругом, — сказала она. — После дождя. У колёс всё липло. Лошади парили. Сапоги у всех в глине.

Голос её сначала звучал ровно, почти бесцветно, но постепенно в нём появились живые ноты — не тепла, нет, а памяти.

— Возле рядов тесно было. Ткани вывесили. Платки. Медные крестики. Бублики на нитках. Один мужик гармошку тянул, а рядом бабы спорили из-за цены на соль. Всё шумело, дети смеялись.

Девушка рассказывала так подробно, словно предчувствовала, что воспоминания эти последние, и больше не будет ничего.

Она чуть сильнее сжала кружку.

— Я тогда у зеркального лотка стояла. Где зеркальца продавали. Маленькие. В жестяной оправе. И шептала, как всегда, когда мне зеркальце попадалось. Сама слова придумала и шептала, чтобы дрянь эта у меня с лица сошла и на кого другого перешла.

И тут она всё-таки коснулась пальцами щеки — того самого пятна, будто сама не заметив.

— Шептала вслух, значит, — тихо сказала я.

Она кивнула.

— Так, барышня. Думала: дурость ведь, а всё равно надеялась.

Я очень ясно увидела эту картину: ярмарочный шум, мокрая земля, дешёвое зеркальце, в котором отражается лицо, которое человек привык ненавидеть раньше других.

— И тогда рядом встала она, — сказала Дарья. — та самая.

Матвей слегка подался вперёд:

— Какая она? Подробно опиши.

Дарья нахмурилась, будто пыталась удержать черты.

— Не старая. И не молодая. Такие бывают, что возраст не скажешь. Лицо обычное. Глаза только… спокойные слишком.

— Одежда?

— Тёмная. Платок серый. Баба как баба.

— Что сказала?

Дарья впервые криво усмехнулась.

— Спросила: “Часто в зеркало шепчешь, красавица?”

— Я сперва подумала — насмехается, — продолжала Дарья. — Спросила как её звать. А она спокойно так: “Не имя важно. Зови меня сестрой. И сама сестрой мне будешь. Помогу тебе”.

— Сразу так? — спросил Матвей.

— Нет. Сначала рядом пошла. Будто просто разговаривает. Спросила, где живу, кто дома, давно ли это пятно.

— И ты рассказала?

Она пожала плечом.

— Когда человек говорит будто знает, где больно, язык сам развязывается.

Потом Дарья надолго замолчала.

Слышно было только, как шумит в трубе.

— Она сказала, — продолжила наконец, — что есть вещи сильнее трав, сильнее мазей и дохтуров, сильнее молитв.