Книга Ксения Чуева. Шепот касания, страница 71 – Эва Гринерс

Я отвернулась к дороге, чтобы он не заметил, как это отозвалось.

Хотя, кажется, заметил. Потому что руку он не убрал.

Так мы и ехали дальше: серое поле, ровный бег лошадей, запах ладана в шерсти, надёжная рука поверх моей — и странное, непривычное чувство, будто после всей этой тьмы внутри наконец начинает понемногу оттаивать что-то ледяное.

Пока ехали, мне ещё казалось, что стоит только оказаться в знакомых стенах моей квартиры, как сразу станет легче: достаточно будет умыться, переодеться, выпить горячего чаю — и тяжесть последних суток понемногу отпустит.

Но стоило переступить порог, как тело, будто дожидавшееся именно этого момента, вдруг решило больше не держаться.

Я медленно расстегнула ворот платья, стянула перчатки и только тогда заметила, что пальцы у меня снова дрожат. Казалось, что я с трудом могу согнуть их.

Служанка, Прасковья, видимо как раз пришла передо мной: в передней стоял её узелок, и корзинка с покупками.

— Сударыня, Ксения Дмитриевна! С возвращеньицем! Продрогли вы ой как — ажно губы синие! Вам бульону погреть? — спросила она, но разглядев внимательно моё лицо, осеклась.

— Нет, Прасковья, ступайте домой, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Завтра утром придёте как обычно.

Она ещё помедлила, явно не решаясь оставить меня одну.

— Может, самовар всё-таки поставить?

— Не нужно. Я лягу — устала с дороги.

Она кивнула, но всё равно задержалась, сняла с кресла забытый плед, поправила на столе книгу, будто искала повод не уходить сразу.

— Если что — у соседей мальчишка дома, можно послать.

— Ступайте, Прасковья. Спасибо большое.

Тогда она, наконец, ушла, осторожно прикрыв за собой дверь.

В квартире стало тихо.

Не той тишиной, к которой привыкла здесь, когда я в одиночестве — когда слышно, как на улице катятся экипажи, а где-то за стеной кто-то судачит, — а совсем другой: густой, неподвижной, как бывает после долгого напряжения, когда собственное дыхание кажется слишком громким.

Я прошла в комнату, не снимая ещё дорожного платья, и села на край кровати.

Шаль милой заботливой матушки я так и не выпускала из рук — она словно успокаивала меня.

Я распустила прическу; шпильки одна за другой звякнули о фарфоровое блюдце на туалетном столике. Волосы заструились по плечам, тяжелые, обычно блестящие — сегодня они были тусклыми какими-то, безжизненными.

Взглянув на себя в зеркало, я увидела в глазах незнакомое мне пугающее выражение. Поняла, почему Матвей стал настаивать на отдыхе, почему Прасковья испуганно на меня смотрела.

Я всё же заставила себя переодеться: сняла дорожное платье, накинула домашний халат, ещё подумала, что надо бы разобрать сумку и помыться как следует. Но мысль оборвалась прямо на полпути.

Тело уже решило за меня. Всё потом.

Я легла поверх покрывала, даже не укрывшись, только подтянула ближе шаль, пахнущую чужим спокойным домом и верой в хорошее, — и ещё успела заметить, как за окном медленно густеют ранние зимние сумерки.

Сон пришёл сразу, без обычного медленного проваливания.

Снилось сначала бессвязное: снег, тёмные окна, шаги по деревянному полу.

Потом опять деревня. Кто-то тихо стучит в стекло.

Кто-то зовёт по имени.

Я во сне понимаю, что нельзя подходить к окну, но всё равно иду.

А потом вдруг слышу уже другой звук — обычный, городской: далёкий колокольчик экипажа, чей-то голос во дворе, скрип светлых ворот и большой красивый дом, где меня ждут и волнуются обо мне.