Книга Ксения Чуева. Шепот касания, страница 39 – Эва Гринерс

— С этим видением я пошёл к Победоносцеву, — тихо сказал он. — Признался в том, что у меня, вероятно, есть… кое-какие способности. Что я видел девушку, которая ещё не существует в нашем времени, но появится. Он выслушал. И сделал мне выговор.

— За что?

— За то, что я молчал ранее. Счёл, что подобные вещи нельзя скрывать, если они могут иметь отношение к борьбе с бесовщиной. Но… вскоре выяснилось, что пользы от меня немного. Впрочем, я и безо всяких проверок знал, что это так. Потому и молчал. Я видел только вас. Линейно. Без лишних обстоятельств, без объяснений.

— И потому вы молчали теперь? — начала я.

— Да.

Я покачала головой.

— Нет. Не потому. Я понимаю.

Он чуть нахмурился.

— Понимаете?

— Потому что неизвестно, что это значит. Кто я в вашей судьбе. Зачем. Чем всё закончится. — Я слабо усмехнулась. — Признаться в таком — значит признать, что ваша жизнь каким-то образом связана с женщиной, появившейся из… небытия. Да ещё и неясно, к добру ли.

Он посмотрел на меня странно — слишком быстро согласился:

— Именно так.

Это поспешное согласие меня насторожило, но я не стала развивать мысль. Вместо этого спросила:

— А раньше? До того ритуала. Вы чувствовали что-нибудь подобное?

Он чуть расслабился — эта тема явно была ему проще.

— Да. Но слабее. Когда я был ребёнком, у нашей семьи был духовник. Он говорил моим родителям, что во мне есть… особая восприимчивость. Не болезнь, не фантазия — именно восприимчивость. Называл это тонкой материей. Он просил иногда отпускать меня в монастырь, где он служил. Когда я подрос, меня стали привозить туда на недели. Летом — на целые месяцы.

Я невольно представила: мальчик Матвей — с детской открытостью, смеющийся, светло-рыженький, славный.

— И как вы там жили?

Он впервые за весь разговор слегка улыбнулся — и эта улыбка сделала его вдруг моложе, почти тем самым мальчиком.

— Как попало. Признаться, я так и не понял системы моего нахождения там. Часть времени — как обычный деревенский мальчишка. Я подружился с ребятами из ближнего селения: мы бегали в лес, ловили рыбу в речке, лазили по оврагам. Возвращался к монахам оборванный, в грязи, с коленями, сбитыми до крови.

— Трудно представить, — тихо улыбнулась я.

— Мне тоже теперь, — ответил он. — Но тогда это было так обычно. Гораздо веселее, чем в городе. А иногда мне велели не покидать монастыря.

— Монахи?

— Да. Отец Филарет и ещё двое старцев. Они учили меня… тишине. Это, пожалуй, самое точное слово. Меня заставляли часами сидеть в келье без движения. Следить за дыханием. Повторять короткие молитвы, пока мысли не стихнут. Иногда — смотреть на огонь лампады, не моргая. Иногда — вслушиваться в звуки ночи.

Я слушала, почти не дыша. Передо мной возникала странная картина: ребёнок, которого тренируют, настраивают как… какой-то инструмент.

— Они говорили, — продолжил Матвей, — что моё сознание может выходить за обычные пределы. Что если не научить меня удерживать его, я могу… потеряться. Или сойти с ума. Потому меня учили якорям. Телесным ощущениям, молитве, внутреннему вниманию. Позже… появились первые видения. Короткие. Несвязные. Чужие лица, места, которые я никогда не видел. Я считал это просто странностями. Пока не увидел вас.

Он сказал это так спокойно, что от этого стало ещё тревожнее.