Книга Ксения Чуева. Шепот касания, страница 41 – Эва Гринерс

— Когда Господь восхощет даровать тебе подлинное счастье, Он Сам отведёт от тебя всё, что тебе не по сердцу и не ко спасению. Иные связи оборвутся, иные тропы исчезнут, и ты сперва подумаешь — потеря.

А это Он очищает тебе дорогу.

Слова его легли во мне больно — слишком близко к тому, о чём я старалась не думать.

— А если я не хочу отпускать? — вырвалось у меня. — Если боюсь остаться совсем одна?

Он посмотрел мягче.

— Научишься ты отпускать — не так, как рану рвут живьём,

а как снимают перевязь, что уже не нужна: тихо, осторожно, с облегчением. И даст тебе Господь мужество начинать заново — сколько бы раз ни пришлось.

Я провела ладонью по глазам. Запах ладана стал гуще — кто-то прошёл в коридоре с кадилом, и дым на мгновение заглянул в щель двери, потянув за собой сладкую горечь.

— Я знаю, что сильная, — сказала ему, почти оправдываясь. — Но бывает… будто всё внутри ломается. И тогда мне стыдно за эту слабость.

— Будут у тебя ночи, когда ты сильна, как камень, как пламя, и никакая нечисть не устоит. А будут и такие, когда меч тяжёл, раны ноют, и не хочется вставать с ложа.

Не укоряй себя тогда. Воин тоже человек, а не камень.

Я закрыла глаза. От этих слов почувствовала облегчение — тихое, неожиданное, как если бы кто-то позволил мне быть живой и даже иногда слабой.

— А вот, скажем, я теряю людей, — сказала я после паузы. — Или они уходят… или я сама отдаляюсь. Это моя вина или так до́лжно?

Он прочёл мне, словно стих из какого-то писания:

— И уйдут от тебя некоторые люди.

Не удержишь — да и не надобно.

Ибо Господь видит, что в них сокрыто,

какими словами они тебя называли за спиной,

и какую тьму носили в душе.

Он бережёт тебя и от живых, и от мёртвых.

Я вскинула на него глаза, кажется, я плакала, почти не замечая этого.

— Значит… не всякая утрата — зло?

Он улыбнулся тепло.

— Запомни главное, голубушка: в тебе самой положено больше света, чем ты думаешь.

Не только Бог ведёт тебя — но и твоё собственное лучшее в тебе живёт и крепнет. Та часть тебя, что не склонилась,

не озлобилась, не стала подобна тьме, с которой бьёшься.

Мне стало трудно дышать — будто он коснулся того, что я сама в себе берегла молча, не называя.

— А если я перестану слышать, куда идти? — спросила я.

— Придёт время — и ответы ты станешь находить не в крике мира, а в тихом уголке своего сердца, куда ни нечисть, ни страх не достают. И двери, где тебя не ждали и не ценили, затворятся перед тобою. Не стучи в них. Твои — откроются сами, узнаешь.

Свечи дрогнули разом, будто от невидимого ветра.

— Я боюсь, что дорога будет только тяжелее, — призналась я тихо. — Что впереди лишь мрак.

— Ты пройдёшь и чащи, и кладбищенские ветры,

и кровь, и усталость, и одиночество. И однажды увидишь в зеркале: взгляд твой стал мягче к себе самой.

Вот тогда поймёшь — Господь уже вынул из жизни твоей

многое ложное и лишнее, освободив место для настоящего: для людей верных, для покоя, для любви.

Слово «любовь» прозвучало почти неслышно — но отозвалось во мне болью и светом сразу. Я не стала спрашивать, о ком или о чём он говорит; сердце само дрогнуло, как узнавая. Наверное, за этим ответом я к нему и пришла.

— Мне трудно верить, — откровенно сказала я.

— Верь не только в помощь свыше — верь и в то лучшее, что в тебя вложено. Ты не напрасно стоишь против тьмы.