Книга Ксения Чуева. Шепот касания, страница 127 – Эва Гринерс

Я упрямо посмотрела на него.

— А… да… — Говорить оказалось больно. Но вопрос был важнее боли.

Левицкий понял сразу.

— С Аделаидой Ивановной всё хорошо.

Я замерла. Кажется, даже дышать стало легче.

— Жива — более чем. Уже успела переругаться со мной, с Матвеем Сергеевичем и половиной больницы.

Уголок моих губ невольно дрогнул. Да. Это было похоже на Аделаиду.

— Она приходила несколько раз. Каждый день всю неделю.

Каждый день. Сколько? Значит... Я нахмурилась.

Левицкий тут же догадался.

— Семь суток. Я уставилась на него. Семь. Целых семь дней. Господи. Неудивительно, что тело ощущалось чужим — меня изрядно помотало.

— Сейчас, — сказал доктор, поднимаясь. — Сначала сделаем вам укол, потом будете разговаривать.

— Мат… вей...

— Здесь.

Только теперь я заметила его чуть дальше. Что с ним стало за эту неделю, божечки. За всё время знакомства я не видела его таким. Он похудел, осунулся, щёки запали. Под глазами залегли глубокие тени. Даже волосы будто потемнели. И самое невообразимое — его взгляд. Я никогда не видела в его глазах столько страха. Левицкий понимающе кашлянул.

— Я оставлю вас на несколько минут.

Дверь за ним тихо закрылась. Мы остались вдвоём. Несколько секунд Матвей просто стоял рядом. Смотрел на меня. Будто не верил. Будто боялся, что я снова исчезну. Потом осторожно опустился возле кровати и взял мою относительно здоровую руку. Очень бережно. Словно она была хрустальной.

— Ксеничка — Голос его сорвался.

Я никогда раньше не слышала, чтобы у Матвея дрожал голос. Он наклонился и прижался лбом к моей ладони. Я почувствовала, как его плечи едва заметно вздрогнули. И вдруг поняла. Он плачет. Матвей Вяземский, который, казалось, не боялся на Бога, ни чёрта, сейчас плакал, уткнувшись лицом мне в руку. В груди болезненно сжалось.

Я попыталась пошевелить пальцами. Получилось плохо. Но он сразу это почувствовал, поднял голову, посмотрел на меня. И в этот момент дар снова сработал. Совсем легко, без усилий. Как прежде. Я просто увидела его мысли обрывками, вспышками.

«Живая…»

«Слава Богу…»

«Спасибо…»

«Только живи…»

«Только не уходи больше…»

И столько любви было в этих коротких мыслях, что у меня защипало глаза. Именно тогда я окончательно поверила, что всё закончилось. Что мы действительно выбрались. Что дома больше нет. Что ведьмы больше нет. И что я жива.

Сквозь этот поток чувств вдруг мелькнула ещё одна мысль. Совсем другая. Маленький мальчик. Коленька, сынок... Светлые вихры. Смех. Анна Петровна, безуспешно пытающаяся его поймать. Живой. Здоровый. Шумный. Я улыбнулась слабо, но искренне.

— Всё… хорошо? — Челюсть ныла при каждом движении, но я не могла не спросить.

— Всё хорошо. — Он даже рассмеялся тихонько, а взгляд его просветлел. — Николаша доводит бабушку до отчаяния. Доказывает, что совершенно здоров.

Я закрыла глаза на мгновение. Спасибо, Господи, спасибо. Потом снова открыла. Посмотрела на собственный гипс, на бинты, на перевязанную грудь. И хрипло попыталась пошутить:

— И как же завтра на службу?..

Матвей несколько секунд смотрел на меня. Потом покачал головой.

— Что ты говоришь...

Я улыбнулась.

— Ну а что…

— Нет. — Он поднялся, как будто решившись на что-то.

— Нет, Ксения Дмитриевна. Уже отправлен рапорт господину Победоносцеву. Вам положен длительный отпуск для восстановления. Я ходатайствовал о последующей отставке.