Книга Ксения Чуева. Шепот касания, страница 129 – Эва Гринерс

Однажды, открыв глаза среди ночи, я увидела его сидящим возле кровати. Доктор сидел, прикрыв глаза, а его ладони зависли в нескольких вершках над моей грудью. Воздух между руками и телом едва заметно дрожал. Я уже знала, что так работает его дар.

Он не любил говорить о нём. Не хвастался. Не объяснял. Просто делал своё дело. Иногда после таких сеансов боль становилась слабее. Иногда мне удавалось уснуть без лекарств. Иногда утром я обнаруживала, что могу пошевелиться чуть свободнее, чем накануне. Левицкий же только ворчал на мои благодарности:

— Организм молодой. Жить хочет. Вот и помогает мне.

Я подозревала, что дело не только в организме. Часами он сидел рядом со мной, помогая срастаться трещинам в костях, унимая боль, вытягивая из измученного тела последствия того, что нам пришлось пережить.

Уже через неделю я могла самостоятельно сидеть в постели. Ещё через несколько дней — вставать. Левицкий был доволен настолько, насколько вообще способен быть доволен человек его склада. В тот день я впервые добралась до зеркала. Посмотрела на своё отражение. Синяки ещё не сошли до конца. Лицо осунулось. Под глазами залегли тени. Но это была я. Живая. Настоящая. И глаза горели.

Тогда я повернулась к доктору.

— Степан Ильич, дорогой.

Он поднял голову от каких-то записей.

— Что?

— Вы будете почётным гостем на нашей свадьбе.

Левицкий несколько секунд смотрел на меня. Потом медленно снял очки.

— Я правильно понял? Меня только что официально пригласили?

— Самого первого.

— Даже раньше родственников?

— Даже раньше родственников.

Он неожиданно рассмеялся.

— Тогда придётся вас окончательно поставить на ноги. Не могу же я явиться на свадьбу к собственной пациентке и признаться, что плохо работал.

Самым счастливым днём за всё время болезни стал день приезда Анны Петровны и Николаши. Матвей организовал поездку из имения, хотя потом честно признался, что главной движущей силой была именно Анна Петровна. Она заявила, что больше не может ждать писем и хочет лично убедиться, что её будущая родственница жива и здорова.

Я услышала шум ещё в коридоре. Потом знакомый детский голос. Потом топот. А потом дверь распахнулась и в палату влетел Николаша. Увидев его, я даже не успела подумать. Ни о том, что он племянник Матвея. Ни о том, что мы не связаны кровью. Ни о чём вообще. В голове возникло только одно: Сыночек, роденький. Так неожиданно и так естественно, что я сама испугалась этой мысли.

А потом вспомнила дом, ведьму. Тот страшный морок. Кровь на детском лице. Крик. И сердце болезненно сжалось. Николаша уже стоял возле кровати, живой, здоровый, растрёпанный и совершенно настоящий.

Я притянула его к себе здоровой рукой.

— Мой хороший…

Он удивлённо замер, потом радостно заёрзал. А я прижалась губами к его макушке. Потом ещё раз. И ещё. Будто пыталась убедиться, что это действительно он. Тёплый. Живой. Настоящий.

— Ксения Дмитриевна, задушите ребёнка, — строго заметил Левицкий из угла палаты. Но голос его звучал подозрительно, как будто он смаргивал набежавшие слёзы. Анна Петровна отвернулась к окну и принялась зачем-то поправлять занавеску. Матвей же смотрел на нас с такой улыбкой, что мне вдруг стало совершенно спокойно.

Николаша немедленно принялся рассказывать о лошадях, собаках, каком-то найденном жуке и ещё десятке важнейших событий своей жизни. Я слушала его болтовню и понимала, что впервые за много месяцев не пытаюсь вслушиваться в шёпот чужих мыслей. Не ищу опасность, не жду беды, не пытаюсь кого-то спасти. Я просто сижу рядом с дорогими мне людьми. И, пожалуй, именно в тот момент начала по-настоящему выздоравливать.