Книга Ксения Чуева. Шепот касания, страница 130 – Эва Гринерс

В день свадьбы я проснулась до рассвета и долго лежала неподвижно, прислушиваясь к дому. В больнице я привыкла просыпаться от шагов сестры милосердия, от звяканья стеклянных пузырьков, от тихого голоса Левицкого, который умел быть невыносимо строгим даже шёпотом.

Здесь всё было иначе. Дом Анны Петровны дышал спокойно и ровно: где-то внизу растапливали печь, в коридоре осторожно прошла горничная, за окном в мокрых ветвях перекликались птицы. Всё это было настолько обыкновенно, что поначалу казалось почти неправдоподобным. После ведьминского дома, после больничной палаты, после бесконечных ночей, когда я то просыпалась от боли, то снова проваливалась в тяжёлый сон, этот мирный утренний шум действовал на меня сильнее любого лекарства. Я осторожно села.

Левицкий, конечно, не уставал напоминать, что выздоровление — не скачки и не соревнование. Но в тот день я впервые за долгое время почувствовала себя не больной. Не вполне крепкой, не прежней, но живой. Этого оказалось достаточно. Анна Петровна вошла ко мне почти сразу после того, как подали горячую воду. Она несла в руках маленькую шкатулку с булавками и выглядела так сосредоточенно, словно собиралась не помочь невесте одеться, а руководить хирургической операцией.

За последние недели я успела привыкнуть к её заботе, но всё равно каждый раз немного терялась перед этой тихой, безусловной теплотой. Она так напоминала мне мою маму. Она не жалела меня вслух, не охала над синяками. Она просто заботилась: поправляла подушки, проверяла, не дует ли от окна, следила, чтобы я ела, и по нескольку раз в день спрашивала Левицкого, не вредно ли мне то или это, пока тот однажды не взмолился и не признал, что вреднее всего для моего здоровья может оказаться только сама Анна Петровна, если продолжит его допрашивать с такой настойчивостью.

— Ну что, Ксенюшка, — сказала она, поставив шкатулку на туалетный столик, — готова? — К свадьбе или к тому, что Степан Ильич, узнав о моём раннем подъёме, разругается?

— К свадьбе. С доктором я сама разберусь.

Это прозвучало так уверенно, что я не стала спорить. Платье было светлым, сдержанным, без излишних украшений, с таким мягким блеском ткани, который не бросается в глаза сразу, а проявляется при движении. Никакой тяжёлой роскоши я не хотела. После всего пережитого сама мысль о пышности казалась мне странной. Мне нужно было платье, в котором можно было стоять рядом с Матвеем легко и просто, а не чувствовать себя наряженной куклой.

Анна Петровна это поняла без объяснений. Когда горничная помогла мне надеть его и застегнула мелкие пуговицы, я посмотрела в зеркало и на несколько секунд замолчала. Лицо ещё оставалось осунувшимся. Под глазами лежали слабые тени, скулы обозначались резче, чем раньше, и человек внимательный сразу понял бы: эта женщина недавно вернулась чуть ли не с войны.

Но вместе с тем лицо моё светилось. Не красотой даже, не румянцем, которого пока не было, а каким-то внутренним спокойствием. Я не стала прежней. Наверное, и не должна была. Я стала той, кто прошёл сквозь страх и смерть и всё-таки вышел к свету.

Анна Петровна подошла сзади и осторожно коснулась моих плеч.

— Хороша, — сказала она тихо. — Очень хороша.

Я посмотрела на неё в зеркало.

— Осунулась. Я думала будет лучше.