Книга Ксения Чуева. Шепот касания, страница 125 – Эва Гринерс

Я не висела безвольно. Страх пришёл позже. Сначала была злость. Я пыталась разорвать то, что держало меня, хотя руками не могла поймать ничего, кроме воздуха и перьев. Красные нити кровавыми жилами тянулись ко мне со всех сторон: от стен, от щелей между брёвнами, от пола, от тех самых кругов, по которым ходили женщины до нас. Они не просто опутывали тело. Они искали вход глубже. К дару. К памяти. К тому месту внутри, где я обычно открывалась чужим мыслям. Вот тогда я испугалась по-настоящему, потому что поняла: ведьма не собирается меня убивать. Она собирается сделать хуже. Вплести в дом.

Я попыталась закрыться, как училась с Матвеем. Не слушать. Не впускать. Не позволять чужому проходить внутрь. Но дом был слишком близко. Он говорил сразу сотнями женских голосов, и ни один не был живым. Я слышала плач, смех, молитвы, обрывки имён, просьбы отпустить, обещания служить, хриплое дыхание тех, у кого уже забрали почти всё. И среди этого — голос ведьмы, довольный, мягкий, почти материнский.

— Иди к нам. Стань частью места.

Внизу Аделаида что-то кричала. Я видела, как она бросается к Маше, как зовёт её, как хватает свечу с пола. Ведьма повернулась к ней, и на мгновение давление вокруг меня ослабло. Я успела вдохнуть. Птицы всё ещё рвали воздух крыльями, но красные нити дрогнули. Аделаида подняла свечу, и даже сверху я увидела, как маленький огонёк вдруг стал белым. Не жёлтым, не оранжевым, а белым, таким ярким, что от него заболели глаза.

Ведьма смеялась. Она не верила в опасность. Наверное, за долгие века привыкаешь считать людей мелкими и слабым, а молодых женщин — особенно удобной и вкусной добычей. Это была её ошибка.

Свеча полетела к ней не как свеча. Огонь сорвался с фитиля плотным светящимся шаром, и хотя ведьма отбила его, воздух в доме уже изменился. Я почувствовала это всем телом. Что-то пошло по стенам. Не пожар ещё, скорее память огня, его обещание. Аделаида стояла внизу посреди разорванного круга, и вокруг неё вспыхивали карты. Одна за другой. Маленькими резкими огнями. Соль начала гореть тонкой светлой линией, будто кто-то заново чертил границу там, где она уже была уничтожена.

Вороны закричали.

Они падали первыми. Срывались из воздуха, бились о пол, рассыпались чёрным пеплом. Красные нити, державшие меня, натянулись, потом начали лопаться. Каждая рвалась с тихим звоном, который я не столько слышала, сколько чувствовала внутри костей — они хрустели под этим натиском, какие-то кажется даже ломались. Дом застонал. И вот тогда я увидела то, чего, кажется, не видела Аделаида: горели не брёвна. Не доски. Не потолок. Горели связи. Тонкие, бесчисленные, уходящие из стен в прошлое, в чужие тела, в забытые имена, в те женские судьбы, через которые эта тварь протягивала себя столетиями. Огонь Аделаиды не просто жёг дом. Он вырывал из него ведьму.

Она это поняла тоже.

— Прекрати! — закричала ведьма, и впервые в её голосе появился страх.

Я всё ещё висела в воздухе, но уже могла дышать. Нити вокруг рук таяли. Птиц становилось меньше. Сквозь дым и белое пламя я видела, как ведьма рванулась к Аделаиде и наткнулась на стену огня. Её волосы задымились. На лице выступили чёрные трещины. Она больше не казалась величественной и древней. Только голодной. Злой. Испуганной. Дом кричал. Не голосом ведьмы. Своим. Потолок трещал, стены вспыхивали красными знаками, пол ходил под нами так, будто снизу поднималось что-то огромное. Я уже не понимала, падаю или лечу, где верх, где низ. Последнее, что я увидела внутри дома — Аделаиду, стоящую в огне с поднятой рукой, и ведьму, которая наконец перестала смеяться.