Книга Папа для моих дочерей, страница 2 – Ева Шах

— Имя.

Он назвал его.

И в этот момент у меня перед глазами вспыхнуло лицо. Рыжие волосы. Упрямый рот. Голос, в котором слишком много раненой гордости. Женщина, которую мои дочери с первого взгляда назвали мамой. Женщина, к которой они потянулись так, как дети тянутся не к доброй тете, не к няне, не к чужой. А к своей. Сразу. Без раздумий. Без объяснений.

Я не верил в мистику. В интуицию. В знаки. Я верил только в документы, факты, подписи, платежки, заключения и протоколы. Но в ту секунду все это рассыпалось к черту, потому что мой звериный, слепой, самый древний страх внезапно обрел форму. И если это правда, значит, моих дочерей украли дважды.

Сначала — у нее. Потом — у меня.

— Поднимайте все, — выговорил я. — Абсолютно все. Каждую бумагу, каждую подпись, каждую запись. Мне нужны фамилии, даты, маршруты, банковские переводы, внутренние журналы, дежурные смены, архив видеонаблюдения, если он вообще существует. Если кто-то попробует это замять — я разнесу вашу клинику по кирпичу. Не фигурально.

Он быстро закивал. А я отвернулся к окну, потому что еще секунда — и он увидел бы то, чего я не показывал никому уже много лет.

Страх.

Не за себя.

За нее.

Потому что если я скажу Полине правду — она или сломается, или возненавидит меня вместе со всеми, кто был рядом с этими девочками все четыре года. И я не был уверен, что готов выдержать хоть один из этих вариантов.

--

Полина

Когда с твоего кафе снимают вывеску, звук металла по фасаду почему-то напоминает скрежет ножа по кости. Не громкий. Не театральный. Глухой, деловитый, почти будничный. Именно это и добивает. Будто рушится не жизнь, а просто обычный рабочий день. Будто сейчас не умирает то, во что ты вбухала годы, деньги, нервы, бессонные ночи и половину собственной души, а просто мужики делают привычную работу: откручивают крепления, дергают трос, матерятся вполголоса и даже не смотрят вниз, где стоишь ты.

Я стояла.

Смотрела.

Не моргала.

Потому что, если бы моргнула, наверное, расплакалась бы. А этого удовольствия я никому давать не собиралась. Ни рабочим. Ни бывшему мужу. Ни самой себе.

«Сладкий Север» — моя вывеска — дернулась, перекосилась и сорвалась вниз. Ударилась углом об асфальт, подпрыгнула, проскрежетала по плитке и легла так, будто ее просто выкинули на свалку. Внутри у меня не кольнуло, не сжалось, не перевернулось. Было хуже. Было пусто. Так пусто, что даже боль не находила, за что зацепиться.

— Красиво летит, — раздалось за спиной.

Я даже не обернулась сразу. Потому что голос узнала. Евгений всегда умел появляться в самый мерзкий момент. У него на это был особый дар — инстинкт падальщика.

— Я не просила тебя приезжать, — сказала я ровно.

— А я не за разрешением, Полин, — он встал рядом и засунул руки в карманы пальто. Пахло от него дорогим одеколоном, кофе и чужой жизнью. Не нашей. Не той, которой когда-то пахло у него на воротнике и под кожей. — Решил посмотреть, как ты держишь удар.

Я повернула к нему голову. И на секунду даже удивилась, насколько чужим может стать лицо, которое ты целовала, знала наизусть, касалась в темноте, не открывая глаз. Ничего не осталось. Ноль. Ни тепла, ни жалости, ни тоски. Только чистое, почти научное отвращение.

— Убедился?

— Ты сама все усложнила, — пожал плечами он. — Можно было по-хорошему.