Онлайн книга «Папа для моих дочерей»
|
Пролог Мирон Я не должен был возвращаться сюда. Ни один человек в здравом уме не возвращается в место, где у него однажды сдохло все, что он называл будущим. Клиника за эти годы почти не изменилась: тот же длинный коридор, тот же глухой блеск серого пола, тот же запах антисептика, холода и страха, въевшийся в стены так глубоко, что, казалось, даже воздух здесь стерилен и мертв. Я остановился у окна в конце перехода и посмотрел вниз, во внутренний двор, где ветер гонял по мокрому асфальту листья, сбивая их в грязные, рваные круги. Четыре года назад здесь было почти то же самое. Только тогда я еще верил, что деньги способны спасать. Что связи, врачи, оборудование, лучшая палата, круглосуточный контроль и личное присутствие могут что-то изменить. Что если я буду рядом, то не позволю судьбе вырвать у меня семью с мясом. Каким же ослом я был. — Мирон Андреевич, — голос за спиной прозвучал осторожно, будто человек заранее знал, что несет мне не новость, а детонатор. Я не повернулся сразу. Сжал зубы, давая себе несколько секунд, чтобы затолкать раздражение глубже и не сорваться. Главврач ждал. Я слышал, как он переступает с ноги на ногу, как шуршит у него в руках плотная картонная папка. Меня всегда раздражали люди, которые заранее прячутся за бумажками, как за щитом. Особенно когда приходят ко мне с формулировками вроде «есть основания полагать». — Говорите, — бросил я, не отрывая взгляда от стекла. — Мы подняли архив, — нервно откашлялся он. — Старые журналы, внутренние протоколы, ведомости хранения, отчеты эмбриологов… В документах обнаружились расхождения. Теперь я повернулся. Медленно. Без резкости. Но даже этого хватило, чтобы он отступил на полшага. Правильно. Инстинкты его не подводили. — Какие именно? Он опустил глаза в папку, хотя прекрасно понимал: если он еще раз скажет что-то туманное, я заставлю его пожалеть, что он вообще выбрал медицину, а не сельское хозяйство. — По официальным документам программа ЭКО проводилась с использованием донорского женского материала, — произнес он уже быстрее, будто хотел проскочить опасный участок. — Однако во внутренней отчетности есть следы корректировок. Не в карте пациентки, а в рабочих регистрах. И, скажем так… есть основания предполагать, что первоначально в цепочке фигурировал другой материал. Меня пробило током не сразу. Секунды через две. Сначала просто исчез звук. Потом будто что-то тяжелое и тупое вошло мне под ребра и провернулось там. Я не шелохнулся. Не дал ни одного движения, которое выдало бы, что эта новость ударила точно в центр. Только спросил — слишком тихо даже для самого себя: — Предполагать? Мне не нужны ваши предположения. Мне нужны факты. — Мы работаем над подтверждением, — он шумно втянул воздух. — Но есть еще один момент. Один из сотрудников, который в ту смену имел доступ к оформлению, дал пояснение. Неофициально, разумеется. Он утверждает, что женщину, чьи подписи стоят в отказе от хранения материала, могли вести в состоянии послеоперационного стресса и медикаментозной нестабильности. Формально документы подписаны верно, но… Я улыбнулся. Не от веселья. Так скалятся, когда хочется проломить человеку череп, а нельзя. — Имя, — сказал я. — Мирон Андреевич, мы не можем пока… Я шагнул к нему. Один шаг. Этого оказалось достаточно, чтобы он прижал папку к груди, как бронежилет. |