Книга Опалённая жизнь, страница 70 – Мари Милас

Я подхожу ближе, и мы обе смотрим через стекло на то, как Гаррисон Эшфорд решает

довести до сердечного приступа всю улицу.

Он, видимо, уже успел переодеться и побриться. Парадная форма, которую я вижу на

нем впервые, смотрится просто идеально. В какой-то момент мне даже становится жаль, что

невозможно просто нажать кнопку и сохранить этот образ где-нибудь в памяти, как фотографию.

Потому что… господи.

Темные форменные брюки сидят на нем так, будто были сшиты специально под его

длинные ноги и крепкие бедра. Идеально выглаженные стрелки тянутся вниз к начищенным до

зеркального блеска туфлям. Белая рубашка подчеркивает мощную линию груди и слегка

расстегнута, открывая ямочку между ключицами. Поверх нее наброшен черный китель, строгий и

безупречный, с блестящими пуговицами и аккуратным значком пожарной службы на груди. Все

сидит на нем так точно, что невозможно не заметить, насколько широки его плечи и как узко

сходится форма на талии.

Гарри держит в одной руке галстук и фуражку, а другой проводит по волосам,

слегка растрепанным ветром. Он открывает дверцу машины и на секунду останавливается,

поднимая голову, словно чувствует, что на него смотрят.

Я даже не замечаю, как перестаю дышать, когда его глаза обращаются к моему окну.

Мама быстро приседает, хотя очевидно: Гарри уже заметил, что мы пялимся на него.

Наши взгляды встречаются через окно, и этот возмутительно красивый мужчина

подмигивает мне, чуть не отправляя меня в обморок. Я держу стоическое выражение лица, хотя

все внутри меня переворачивается, как при спуске с самых крутых американских горок.

Потом он садится в машину, заводит двигатель и медленно выезжает с подъездной

дорожки.

Мы с мамой еще пару секунд стоим у окна, и она тихо вздыхает:

— Мужчина выглядит так, будто без труда готов спасти любую киску.

— Мам!

— Руби! — чуть ли не кричит папа.

Форма, которая раньше ощущалась второй кожей, теперь вызывает у меня зуд. В

целом неудивительно, ведь даже настоящая кожа больше не кажется родной.

Я стою возле открытого шкафчика в раздевалке части и быстро надеваю рабочую

форму, стараясь не думать о том, что эта же форма горела на мне.

Первыми идут штаны. Я вхожу в них, подтягиваю вверх и на автомате застегиваю

широкие подтяжки на плечах. Металлические клипсы щелкают тихо, но в моих ушах отдают звоном.

Все время, что я одеваюсь, меня не покидает мысль, что мне необходимо войти в горящее

здание.

Я делал это столько раз, что трудно сосчитать, но почему все изменилось? Риск —

часть моей профессии, как и сердце — часть человека. Я всегда относился к опасности и

выбросу адреналина как к топливу, подпитывающему мою жизнь. Как к неотъемлемой части меня.

Я, не побоюсь этого признания, всегда был адреналиновым наркоманом, жаждущим окунуться в

эпицентр бури. Казалось, в такие моменты даже легкие раскрывались шире, вдыхая больше

кислорода.

Я пытаюсь вернуться к этому чувству, которое невозможно купить или придумать —

момент, когда тело работает быстрее мысли, когда каждая мышца знает свою задачу, когда страх

трансформируется не в паралич, а в топливо.

Но это трудно, когда тонкая кожа лопаток так остро ощущает, как на нее ложится

тяжелая куртка весом больше двадцати фунтов с потертой, но родной нашивкой «ASHFORD». Я