Книга После развода. И не друг, и не враг..., страница 26 – Анна Варшевская

— Денис Аркадьевич, — говорю ровно, не поворачиваясь к нему полностью. — Мы проводим плановую проверку. Не мешайте, будьте добры.

— Да что вы, я же помочь хочу, — он делает шаг ближе и сразу показывает пальцем на сторону коридора. — А вы в курсе, что у вас в интенсивной игрушки на подоконнике стоят? Плюшевые, — добавляет со значением, глядя на проверяющих. — А это, насколько мне известно, запрещено.

У меня холодеет в груди, когда я понимаю, о чём он. Чёртов жираф! Тот самый, про которого я ещё думала напомнить, чтобы его убрали... и забыла, забегалась... Тот жираф, которого принесла мать Али. А потом написала на нас жалобу.

— В интенсивной терапии? — сотрудница сразу оживляется, словно ей наконец подкинули добычу. — Пойдёмте.

— Пойдёмте, — киваю и заставляю себя двигаться спокойно. — Только учтите: там пациентка после тяжёлого хэлп-синдрома, состояние стабильное, но палата режимная. Маски и халаты обязательно.

— Да-да, абсолютная правда, — Денис Аркадьевич улыбается, вроде как подтверждая мои слова, но в этой улыбке нет ни грамма желания помочь.

Там одно удовольствие от того, что он попал в цель.

В палате интенсивной терапии тихо, Аля спит. Я на секунду задерживаю взгляд на её лице, потом на мониторах, по отработанной привычке проверяя показатели, но быстро возвращаюсь в «шкуру» заведующей.

Жираф действительно стоит на подоконнике. Мягкий, оранжево-жёлтый, с глупыми пластиковыми глазками. И понятия не имеет, что сейчас станет причиной служебной проверки.

— Это что? — сотрудница СЭС смотрит на несчастного жирафа так, как будто это биологическая бомба.

— Игрушка, — отвечаю ровно. — Принесли родственники. Правилами это запрещено. Мы уберём.

— Почему не убрали сразу? — её тон становится жёстче.

— Потому что в момент экстренного кесарева и послеоперационного ведения у меня приоритет — давление пациентки, коагулограмма, риск кровотечения и жизнь ребёнка, — отвечаю ровно, смотрю на неё прямо, не отводя глаз. — Игрушка не являлась фактором, влияющим на исход дела, но да, это нарушение режима. Сейчас исправим.

— Уберите немедленно, — командует она. — И зафиксируйте актом! В присутствии старшей медсестры.

— Ярослава Владимировна, — отрываю взгляд от проверяющей, обращаюсь к медсестре, зашедшей в палату за нами, — акт сделайте. Игрушку — в пакет, утилизация как предмет из режимной зоны.

Старшая медсестра кивает, уже достаёт перчатки. Денис Аркадьевич стоит у двери и наблюдает так, словно смотрит занятную пьесу, который сам же и заказал.

— Отлично, — женщина удовлетворённо кивает. — Дальше документация по интенсивной. Журналы кварцевания, дезобработки, контроль температуры.

— В ординаторской, — отвечаю, позволив себе чуть-чуть выдохнуть. — Пройдёмте.

Мы выходим в коридор, и я чувствую, как челюсть сводит от напряжения. Отвратительные ощущения, честно говоря. Я злюсь на себя за то, что упустила момент с игрушкой, на чёртова начмеда, который преподнёс этот факт проверке на блюдечке, да и на проверяющих тоже злюсь... но и демонстрировать это не могу.

— Лариса Александровна, — негромко говорит Ярослава Владимировна мне в спину, — я всё подтяну. Не переживайте.

— Всё в порядке, — киваю ей, отвечаю так же тихо.

Не в порядке, конечно, но разнос своим я тоже устрою позже и отдельно, а не сейчас. Ловлю ехидную усмешку начмеда по хирургии, который сворачивает в соседний коридор, и прикусываю язык — так хочется сказать ему вслед какую-нибудь гадость.