Книга Кофе, кот и Воронцов, страница 15 – Лиля Брук

Я стояла, не двигаясь, как истукан, пока они не скрылись в безразличной толпе покупателей. Потом медленно, как лунатик, поплелась к выходу. На стоянке я поймала взгляд водителя, кивнула ему и ввалилась на сиденье, закрыв глаза и приказывая себе не превращаться в героиню мелодрамы.

Горло сжал ком, горячий и несправедливый. Но я не позволила себе заплакать. Вместо этого во мне закипала ярость. Не на него. В первую очередь - на саму себя. За эту неделю сладкой дремы. За то, что позволила себе расслабиться.

Вечером, когда я уже сидела в своей квартире, уставившись в стену, телефон завибрировал. Сообщение от Данилы.

«В понедельник в 7.30, как обычно? Или ну его и будете спать?»

Я смотрела на экран, представляя, как он пишет это, возможно, сидя рядом с той девушкой в каком-нибудь дорогом ресторане. Или у себя дома, в интерьерах, которые ей же и подобраны. Мне было все равно.

Пальцы сами, будто на автомате, потянулись ответить. Я написала:

«Не надо. Я сама».

Он ответил почти мгновенно:

«Что-то случилось?»

«Ничего. Всё нормально»,- это было самое ненормальное и лицемерное сообщение в моей жизни. Настоящий шедевр самообмана.

Он больше не писал. Видимо, счел капризом. А я так и сидела, уставившись в одну точку на обоях, с полной ясностью понимая, что наша странная, нелепая, зарождающаяся дружба(или что бы это ни было)только что закончилась. Не успев начаться. Возможно, оно и к лучшему.

И самое главное, самое обидное - он даже не узнает, почему. А я никогда не дам ему шанса что-либо объяснить. Потому что некоторые вещи не объяснить. Их можно только видеть. И верить своим глазам. Даже если они смотрят на глянцевую открытку, которая оказалась столь обманчивой.

Зеркало в роскошной гардеробной Драматического театра отражало незнакомку. Я покрутилась перед ним, слыша, как шелк платья шепчет что-то одобрительное. Наряд я в последний момент выцарапала из глубин шкафа - длинное платье цвета бордо, с открытыми плечами и облегающим лифом, которое я купила, в приступе веры в светлое будущее. С тех пор оно висело без дела, как артефакт моей кратковременной романтической фазы. Сейчас оно сидело идеально, подчеркивая то немногое, что у меня есть, и скрывая все, что нужно.

Прическу я оставила в своем фирменном пучке, но сегодня он был небрежным, собранный из локонов, несколько прядей небрежно из него торчали. В ушах - скромные серебряные серьги-гвоздики. На руках белые шелковые перчатки. На меня в зеркало смотрела Леди.

Из-за спины возникло отражение Вяземского. Мой научрук преобразился. Вместо привычного серого костюма на нем был темно-зеленый, почти изумрудный смокинг, идеально сидящий на его подтянутой фигуре. Галстук-бабочка. Лысина была тщательно отполирована, а в глазах горел огонек предвкушения главного сражения.

Пространство театрального фойе напоминало гигантскую драгоценную шкатулку, которую вскрыли прямо перед нашим приходом. Воздух был густым и сладким, как сироп, - пахло хвоей, засахаренным миндалем, воском для паркета и дорогим парфюмом с нотками кожи и жасмина. Этот аромат ударил в голову, вызывая лёгкое головокружение.

Оформление было выдержано в стиле старинного зимнего бала. Громадная, в три яруса, ель, упиравшаяся в лепной потолок, была украшена не кричащими диодными гирляндами, а тысячами восковых свечей в миниатюрных позолоченных подсвечниках. Их трепещущий свет отражался в бесчисленных хрустальных подвесках и матовых шарах цвета слоновой кости и тёмного золота. По стенам вились гирлянды из живого серебристого эвкалипта, веточек омелы и рубиново-красных ягод остролиста. Казалось, будто сам лес, притихший и завороженный, пришёл на этот праздник.