Книга Жена офицера. Я тебя верну, страница 89 – Ира Орлова

Коридор тянется странно долго. И через несколько мучительных минут я оказываюсь на жёсткой кушетке в маленьком кабинете.

Над головой висит круглая лампа, свет от неё режет глаза так, будто в зрачки иголки втыкают. На стенах развешаны выцветшие плакаты с человеческими сердцами в разрезе, как издевка. Хлопают дверцы металлического шкафа, шуршат упаковки. Мне что-то вкалывают внутривенно, рядом медсестричка возится с аппаратурой.

— Руки вдоль тела, не двигаться, – сухо, без сюсюканий, говорит мужчина с седыми висками.

Холодные присоски липнут к коже груди, одна за другой, оставляя за собой липкий след. На запястья и щиколотки туго фиксируют манжеты, проводки тянутся, как тонкие змейки.

Аппарат рядом оживает, начинает тихо потрескивать, внутри что-то жужжит, и через секунду на белую, ещё тёплую ленту выползают чёрные зигзаги моего сердца.

Я лежу и слушаю собственное дыхание. Оно уже более-менее выровнялось, но внутри всё равно пусто. В ушах звенит навязчиво, будто кто-то тонко водит пальцем по стеклу.

Доктор наклоняется над лентой, внимательно и долго рассматривает ее. Чуть морщит нос. Потом он тяжело вздыхает.

— Так, – протягивает он, чуть отодвигая кардиограф. – Снимаем.

Сестра ловко, привычно отлепляет присоски, одна за другой. Я медленно сажусь на кушетке, поправляю кофту дрожащими пальцами. Доктор тем временем что-то записывает в бумагах, ручка быстро бегает по строкам.

— Значит, так… – доктор поднимает голову, смотрит на меня поверх очков.

— Варвара… – представляюсь я.

— Карты вашей я не вижу, – произносит он, хмурясь. – Но то, что у вас и так диагноз по сердцу есть, – это без сомнений. Это слышно, видно и по ритму, и по вашему виду. И то, что вы сейчас по коридорам до потери сознания ходите – это тоже факт, – добавляет недовольно.

Стучит загнутым пальцем по ленте, где эти чёрные зубцы пляшут, как пьяные.

— Ритм нарушен, нагрузки вы не держите, – перечисляет он почти по-деловому. – Давление скачет. Вам нужно лечь к нам хотя бы на несколько дней. Обследование, подбор терапии, покой.

Во мне поднимается истерический смешок, но наружу вырывается только кривое, жалкое подобие улыбки.

— Мне… сейчас не до этого, – выдыхаю, глядя куда-то мимо его плеча. – Я уже… лучше себя чувствую. Честно. Просто… перенервничала. У меня ребёнок маленький. И мама после инсульта. Я не могу вот так просто лечь.

— Именно поэтому вам и надо лечь, – раздражённо отзывается он, чуть повышая тон. – Потому что у вас ребёнок и мама после инсульта. А если вы хлопнетесь где-нибудь в подъезде или в садике, кому они нужны будут? Кому ваш ребёнок и ваша мать нужны будут, если вы сами себя угробите?

Меня будто по лбу бьют. Я молчу. Смотрю в пол.

— Я настаиваю на госпитализации, – медленно, чётко повторяет врач, будто ставит печать. – Это не прихоть. Это необходимость.

— Я… – поднимаю взгляд, чувствую, как поднимается паника. – Я напишу отказ. Претензий к вам не будет. Честно. Я просто сейчас не могу. У меня нет… возможности.

Он смотрит на меня так, будто я только что плюнула ему в душу и сверху прилепила справку об отсутствии претензий.

— Конечно, – сухо произносит. – Напишите отказ. Куда же без него. Сейчас все очень смелые.

Он аккуратно складывает ленту гармошкой.

— Вы, люди, – начинает он, и голос становится едким, но под этой едкостью слышится многолетняя усталость, – никак не можете понять простую вещь. Врачи вам не из вредности про госпитализацию говорят. Мы не сидим тут, потирая руки: «Ага, кого бы нам ещё в палату уложить, чтоб жизнь мёдом не казалась».