Книга Жена офицера. Я тебя верну, страница 55 – Ира Орлова

— Начнём с Ники и Ани, – бросает коротко. – Раз уж ты этим всё завернула.

Я автоматически напрягаюсь.

— В тот день, – он смотрит мимо меня, куда-то в стену, – я действительно был в роддоме. И да, на фото я с ребёнком. С Аней.

Внутри всё сжимается, хотя я эту картинку видела уже сотни раз перед глазами.

— Только ты упустила один момент, – продолжает он.

Переводит взгляд на меня. Прямой, жесткий.

— Я видел Нику тогда впервые, Варя. Впервые в жизни.

В непонимании моргаю.

— Как это – впервые? – не выдерживаю. – А фото? Видно же было, что ты… – запинаюсь, – не чужой человек.

Гордей усмехается коротко, без тени веселья:

— Это с чего ты так решила?

Качает головой.

— Потому что я с младенцем на руках?

Плечи у него едва заметно дёргаются.

— Я ж не зверь, – бурчит глухо. – Ребёнка жалко было.

Молчу. А в душе становится ещё страшнее от мысли, что, может быть, всё было не таким прямолинейным, как я себе аккуратно рисовала все эти годы. Не чёрно-белым, а с какими-то серыми, неприятными переходами, которые я принципиально не хотела видеть.

Он продолжает, будто и не ждёт от меня реакции:

— Ника – девушка Егора.

На секунду глаза у него темнеют. Как будто за именем Егор у него целый отдельный пласт боли.

— Помнишь, я говорил про пацана из детдома? – спрашивает и сам же, не дожидаясь, идёт дальше: – Вот это был Егор.

Я киваю.

Смутно, как через толщу воды, всплывает: да, что-то рассказывал. Про солдата. Про «правильного» парня. Но тогда это было вскользь, без деталей, на фоне наших бытовых забот. Как новости фоном: услышала и забыла. Имя не отложилось. История тоже.

— Перед тем, как пропасть без вести, – Гордей медленно водит пальцем по краю стола, будто рисует по дереву невидимую линию, – он оставил Нике мой номер. И фразу: «Если что – звони бате. Он поможет. Он не бросит».

Губы у него поджимаются.

— То есть… – я беру паузу, собирая всё по кускам, как пазл, который все эти годы складывала по-своему, – в роддоме ты оказался потому, что…

— Потому что мне позвонили, – обрывает он спокойно. – Сказали: «вы указаны как отец ребёнка и контактное лицо». Я тоже подумал, что это чья-то тупая шутка. Пока не доехал и не увидел Нику с этим… – он делает жест, словно опять держит на руках свёрток, – розовым кульком.

На секунду отворачивается, будто пытается стряхнуть эту картинку с себя.

— И да, – разворачивается ко мне снова, взгляд прямой, жёсткий, – ребёнок был не мой. Сразу говорю, чтобы не осталось ни одной иллюзии. Он записан на Егора. По всем документам. И по факту – тоже.

Глаза обжигает.

Моё привычное «он мне изменил, завёл вторую семью» трескается по швам, как дешевая керамика.

Остаётся другая картинка: Ника, чужой ребёнок, номер телефона, оставленный парнем, который считал его своим «батей», и Гордей, которого туда выдернули не как любовника, а как последнего взрослого «который не бросит».

И от этого, что самое страшное, не становится легче.

Не появляется внезапного облегчения, не приходит тёплое «ну вот и всё объяснилось».

Наоборот. Внутри всё поднимается новой, вязкой болью: Почему ты молчал? Почему не рассказал тогда? Почему позволил мне раз за разом врубаться лбом в эту картину, где ты – предатель, а я – та, кого обменяли на «здоровую девку с ребёнком»?

Столько бессонных ночей, столько слёз, столько решений, принятых из этой кривой, но понятной логики – и вот… это всё было из-за того, о чём сейчас он говорит почти спокойно?