Книга Прошу спасти, или Барс для Колючки, страница 167 – Рика Лав

Мой крик, хриплый и сорванный голос, полный отчаяния, прозвучал на весь холл, ударившись о стены и высокий потолок.

Кир… обернулся.

И в его глазах, прежде чем в них вспыхнуло что-то ещё, я увидела ту же самую свежую, нанесённую мною, боль.

И что-то другое. Что-то, что все еще ждало. Последний, безумный шанс, протянутый мне через пропасть.

И тогда, боясь не успеть, опоздать, упустить, я прыгнула с последних ступеней лестницы, не думаю ни о чем.

Без мысли и без надежды. Отчаянным, нелепым, всепоглощающим прыжком с последних ступеней — в пустоту, в неопределённость, в надежду, в страх, в ад или в рай. Прямо в его раскрытые мне навстречу руки.

Кир поймал меня. Его руки, сильные и уверенные, обхватили меня, прижали к твёрдой, надёжной груди так крепко, что у меня на миг перехватило дыхание.

И прежде чем страх, стыд, разум или голос Твари успели остановить меня, прежде чем я снова надела свою спасительную маску, я обвила его шею руками, вцепилась пальцами в его густые волосы на затылке и притянула к себе.

Мои губы врезались в его — неистово, беспомощно и отчаянно. Это была мольба, высеченная в плоти. Крик души, лишённый слов. Исповедь грешницы, не надеющейся на прощение. И та самая просьба о спасении, облечённая в единственную доступную мне форму.

В этом поцелуе был весь мой ужас из душевой, вся грязь с пола кабинета «Юры Викторовича», вся липкая слизь, стекавшая когда-то по моим бёдрам.

И была в нём — о, Боже — та самая, первая испуганная искра, которую Кирилл Барсов зажёг во мне, и которую я пыталась потушить, потому что боялась её слепящего света больше, чем привычной, уютной, мёртвой тьмы.

Я целовала Кира, вжималась в него, и в голове, теперь первые ясно и громко поверх шума крови, звучали не слова, а одно-единственное, всепоглощающее чувство, направленное прямо в его душу, в его сердце, которое билось так же бешено и громко, как моё, под тонкой тканью рубашки:

Возьми меня себе всю. Такую, какая есть.

Грязную, сломанную, испуганную до смерти, ненавидящую себя Тварь.

Возьми и… прошу, СПАСИ.

Если сможешь если захочешь. Если осталось что-то, что можно спасти во мне. Ради этого призрака надежды, что ты мне показал.

Его губы сначала были неподвижны, ошеломлённые, пугая своей неотвратимостью того, что сейчас меня оттолкнут и будут правы. Так и надо.

Но потом… потом они ожили. И ответили мне. Сначала неуверенно, потом с нарастающей, с такой же дикой силой, с какой целовала его я, не умея целовать вовсе.

Его руки сомкнулись на моей спине, прижимая, впиваясь пальцами в ткань моего платья, будто боясь, что я испарюсь или рассыплюсь. Кир целовал меня, как утопающий целует глоток воздуха, как осуждённый — последнюю волю.

И тут неумолимая реальность ворвалась в этот хрупкий пузырь. Раздался кашель. Не смущённый, нарочито громкий.

— Кирилл… — напряжённый, полный недоумения и нетерпения возглас. — Клиент… Он ждёт. Мы опаздываем на все встречи. Это…

Кир оторвался от моих губ лишь на миллиметр. Его дыхание, горячее и прерывистое, обожгло мою кожу. Он не отпустил меня, не повернул к говорящему головы. Его взгляд был прикован к моему лицу, но в глазах вспыхнула знакомая, так обожаемая мной стальная искра.

— Руслан, — его хриплый голос прозвучал так опасно тихо, что по моей спине пробежали мурашки. — Закрой. Рот.