Книга Прошу спасти, или Барс для Колючки, страница 165 – Рика Лав

Потом я поползла. На четвереньках, по скользкой, отвратительно холодной плитке, обратно в кабинку, под струи. Ледяная вода продолжала литься на меня, на спину, на голову. Тело начало трясти — мелкой, неконтролируемой дрожью, от холода, от шока, от выворачивающего наизнанку ужаса.

Я схватила жёсткую, грубую, почти новую мочалку из поролона и с дикой, исступлённой силой начала тереть себя.

Соскабливать. Сдирать кожу.

С груди, с живота, с бёдер. Особенно с бёдер. Я хотела стереть эти следы.

Эти багровые, отчётливые, как клеймо, отпечатки его пальцев, которые проступили на коже и, казалось, светились в полумраке. Тёрла до боли, до жжения, до крови.

И тогда, как из прорвавшейся плотины, хлынули картинки. Ощущения. В тысячу раз ярче, чем в самой памяти. Чувство его грубых, настырных пальцев внутри, растягивающих, исследующих. Его низкий, удовлетворённый, похабный смех прямо у самого уха. Запах его пота, одеколона, семени. И… волны того самого, подлого удовольствия, которое пробивалось сквозь боль и унижение, захлёстывало с головой, заставляло тело выгибаться и стонать.

Как моё (её? Твари?) тело выгибалось навстречу его толчкам, не сопротивляясь, а помогая. Как из горла вырывались не крики ужаса, а… те самые скулёжи, стоны, задыхающиеся всхлипы наслаждения.

Как в какой-то самый пик, в момент не боли, а именно того, жгучего удовольствия, мои (её?) пальцы не отталкивали его, а впивались ему в плечи, притягивая ближе, глубже. И тот тихий, раздавленный, позорный шёпот, мой собственный голос, но из чужих уст: «Ещё… пожалуйста…»

Это «пожалуйста» прозвучало в моей голове сейчас, в ледяном аду душевой, с такой ясностью и силой, что я закричала. Разрывающий гортань изнутри крик, который никто, кроме стен, не услышал. И это «пожалуйста» слилось, сплавилось, срослось воедино с тем «молодец», что сказал мне собственный отец.

От этого слияния, от этого чудовищного сравнения, во мне что-то надломилось окончательно, бесповоротно, с сухим, щелкающим звуком ломающейся кости.

Я сжалась в крошечный комок на холодном полу душевой, под обжигающими льдом струями, которые уже не могли очистить, а лишь консервировали грязь, вмораживали её в кожу навеки. Рыдания надрывные, но беззвучные, сотрясали моё тело, выливаясь наружу не слезами, а каким-то глухим и хриплым воем из самой глубины, из того места, где когда-то жила девушка по имени Ася.

Это были рыдания не только от боли, страха и унижения. Это были рыдания от бесконечного и тошнотворного отвращения к себе.

К этой плоти, которая могла получать удовольствие от насилия. К этой душе, которая была так легко, за пачку бумажек, продана и превращена в Тварь.

Я была не жертвой.

Я была соучастницей.

Продажной, грязной, испорченной тварью, которую теперь справедливо назовут шлюхой и её отец, и тот ублюдок, и, наверное, сам Бог, если он есть.

И сквозь этот водопад стыда, ненависти и ледяной воды, сквозь предрассветный мрак в душе, в самом эпицентре этого личного ада, родилась тихая, отчаянная, выжженная кислотой в самой подкорке, единственная мольба. В никуда. В чёрную, холодную пустоту вселенной.

Одно слово, одно чувство, ставшее с тех пор смыслом, воздухом и проклятием всего моего дальнейшего существования, тщательно скрываемым под многометровыми слоями цинизма, сарказма и безразличия: