Книга Прошу спасти, или Барс для Колючки, страница 162 – Рика Лав

Он стаскивал с меня оставшиеся лоскуты одежды, и я помогала ему, поднимая бёдра, чтобы он стянул трусики. Всё происходило в каком-то густом, ватном тумане. Звуки доносились приглушённо, будто из-под воды. Его дыхание, тяжёлое, с хрипом. Собственное сердцебиение, гулкое, как барабан.

Он устроился между моих раздвинутых, послушных ног, и его пальцы, грубые, настырные, без прелюдий, вёртко полезли внутрь. Я вздрогнула всем телом, из горла вырвался короткий нечеловеческий звук — не крик, а полувизг забиваемого животного.

— Ого, — он удовлетворённо забормотал, двигая пальцами, растягивая, исследуя. — И правда, целка. Не соврала Катюха. Настоящая. А какая уже мокрая… Грязная девчонка. Видишь? Ты же течёшь, как дешевая сука в течку. Тебе это нра-а-а-авится. Тебе нравится, когда дядя Юра трогает тебя вот так.

От его слов, от этой грязной, оскверняющей лексики, меня должно было вырвать. Но внутри была только пустота и это странное, плывущее опьянение, усиливавшееся с каждой секундой. А предательское тело… оно реагировало на его грубые, похабные прикосновения.

Внутри всё сжималось и разжигалось, по спине бежали мурашки брезгливости и… чего-то ещё. Какого-то извращённого, насильственного, химического удовольствия, которое пробивалось сквозь толстый слой шока и отвращения, как ядовитый росток сквозь асфальт.

Я возненавидела каждую клетку, каждый нерв, который откликался на это. Но ненависть была далекой, как чувство из другой жизни.

— Встань на колени, — приказал он, отползая и приподнимаясь, его штаны были расстёгнуты. — Перед диваном. Быстро.

Мои конечности, тяжёлые, ватные, но послушные, повиновались. Я встала на колени на мягкий, тёплый ковёр, чувствуя, как ворс впивается в кожу. Он встал передо мной, расстёгивая ремень, ширинку.

И тут, с этого ракурса, я увидела её. Ту самую Тварь. Это была не я.

Это было нечто отдельное, прижавшееся к полу, сгорбленное, с остекленевшими глазами, которые смотрели снизу вверх на этого мужчину. И эта Тварь… скулила. Тихим, жалобным, непрерывным звуком, который вырывался из её (моего?) горла само собой.

Скулила в такт ритмичным, мерным шлепкам, которыми он теперь бил её (моё?) лицо своей уже освобождённой, отвратительной плотью.

Шлёпок. Скуленип. Шлёпок. Скуление. Звук был влажным, похабным, и он наполнял всю комнату, вытесняя всё остальное.

— Умница, — прохрипел он, и это слово, звучавшее как высшая похвала, прозвучало окончательным приговором всему, что во мне было человеческого.

Дальше — не последовательность событий, а калейдоскоп ощущений, провалы в благословенную, чёрную, небытийную темноту, в которую сознание сбегало, не в силах вынести происходящего.

Я (она?) чувствовало боль.

Острую, разрывающую, тупую, прожигающую насквозь. Чувствовала отвратительное, грубое трение, его тяжёлое, прерывистое дыхание прямо над ухом, его потные, цепкие руки, впивающиеся в бёдра. Чувствовала, как что-то внутри, помимо воли, судорожно, в истерике сжималось, пытаясь вытолкнуть наружу эту мерзость, а вместо этого порождало волны того самого противоестественного, порочного удовольствия, которое теперь захлёстывало с каждой секундой всё сильнее.

Как будто одна половина моего существа сгорала в аду стыда, боли и унижения, а другая — постыдно конвульсировала в каких-то мутированных, извращённых спазмах наслаждения, вырывавшихся наружу тихими стонами.