Книга Одержимые, страница 55 – Витольд Гомбрович

А те отчаянно скучали. Оторванные от повседневных трудов и вынужденные бездельничать, эти люди, оказавшись под одной крышей, не знали, чем себя занять. Развлекаться они не умели. А потому посвящали время тому, что обижались, дулись и раздражались друг на друга.

Докторша, полагавшая, что чиновница слишком уж сухопара, со свойственной ей непосредственностью дала спутнице это понять.

— Ах, милочка, вам нужно больше есть, а то вы худая… как щепка.

Чиновница почувствовала себя задетой – не столько констатацией худобы, сколько сравнением со щепкой. Она сочла, что докторша бестактна, и тоже не полезла за словом в карман:

— Я опасаюсь слишком сильно поправиться, ведь толстяки порой делаются слишком… тяжелы для окружающих.

— Да я же от чистого сердца! – возмущенно воскликнула докторша. – Я к вам со всей душой, а вы язвите! Недаром говорят, что худоба вызывает желчность. Вы меня просто удивляете!

— А вот вы меня совершенно не удивляете! – ответила чиновница, не без иронии оглядывая свою излишне пухлую собеседницу. – Трудно держать себя в руках, когда… растекаешься во все стороны. Не правда ли? – обратилась она к пани Охоловской.

— Простите, я не слышала, о чем вы говорили, – смущенно ответила хозяйка, не желая вмешиваться в спор.

— Вы всегда витаете в облаках, далеко от своих гостей, – отреагировала чиновница подчеркнуто приторным тоном.

— Побойтесь бога! Да пани Охоловская небось сыта по горло нашим обществом, – воскликнула с обычной своей прямотой и непосредственностью докторша. – Разве можно предъявлять к ней такие требования?! Кто мы ей – родственники или дорогие гости?

— Дамы, вы совершенно не умеете общаться, – с упреком заметил советник Шимчик.

Это веское заявление заставило собеседниц умолкнуть. Однако обе постоялицы обиделись на пани Охоловскую, не поддержавшую никого из них. Что же до докторши, то она, оскорбленная до глубины души, еще и строила планы мести. Докторша давно заметила на спине у чиновницы ужасные прыщи, которые просвечивали сквозь легкую блузку, и несколько раз порывалась сообщить ей об этом «в ее же интересах» – но до сих пор воздерживалась. И вот теперь она решила наконец дать волю своей непосредственности.

— А у вас, милочка, видны пры… – начала она певуче, но тут вдруг все заметили на тропинке Майю с Лещуком. Дамы многозначительно переглянулись. Похоже, назревает скандал. Бедная Охоловская! Неужели она ничего не видит?!

— Вы снова прогуливались? – со значением поинтересовалась чиновница, покосившись на пани Охоловскую.

Майя медленно подошла, крутя в руках перочинный ножик. Лещук остановился в некотором отдалении.

— А вы снова об этом спрашиваете? – высокомерно процедила девушка. В ее голосе звучало такое великосветское презрение, такая очевидная уверенность в том, что она, Майя, не обязана считаться с мнением этой дамы, что на лице чиновницы выступили розовые пятна.

— Каждый выбирает общество согласно своим вкусам и предпочтениям! – ответила она.

— Именно. И я полагаю, что было бы слишком жестоко препятствовать тем, кто стремится… в лучшее общество! – Майя окинула чиновницу взглядом, не оставлявшим сомнений в том, кого она имела в виду, а затем обратилась к матери: – Тебе не холодно, мама?

— Майечка, – прошептала пани Охоловская, – иди домой и подожди меня наверху. Я сейчас вернусь.