Книга Попаданка. Хозяйка последней станции, страница 59 – Лилия Тимолаева

— Крамм имел доступ к отчётам, — произнёс он. — И возможность закрывать жалобы. Но до его прямой связи ещё надо дойти.

— Пока мы будем идти аккуратно, он успеет зачистить всё остальное.

— Если мы пойдём шумно, он поймёт, что мы нашли больше, чем кассовый желоб.

— Значит, вы тоже думаете, что он связан?

— Я думаю, что кто-то в столице много лет не замечал слишком удобных пропаж. Это хуже случайности.

Мне хотелось схватиться за эту фразу как за признание. Но Остен не дал бы мне такого подарка. И, возможно, правильно. Признания в нашем положении стоили меньше списков, бирок и срезанных печатей.

Мы не пошли глубже развилки.

Остен настоял. Марта поддержала. Тимон согласился так быстро, что даже не стал изображать сожаление. Я уступила, но перед уходом попросила станцию о последнем.

— Если ты открыла нам этот тоннель, дай знак, как его закрыть от тех, кто не должен входить.

Слова прозвучали странно. Слишком лично. Словно я говорила не с камнем и медью, а с живым упрямым существом, которое весь день терпело наше копошение под платформой и теперь решало, достаточно ли мы поняли.

Сначала ответа не было.

Потом серебристая стрелка у сломанного колеса погасла. Медные полосы на стенах дрогнули, и над нашей головой, на низком своде, проявились три короткие линии.

Марта подняла фонарь.

— Смотрительская запорная формула.

— Вы её знаете?

— Нет. Но видела похожую в старых журналах. Это не ключ, а порядок действий: запись, печать, свет.

— Запись у нас есть, — сказала я. — Печать?

Остен достал свою ревизорскую пластину.

— Подойдёт временно.

— Свет? — спросил Тимон. — Наши фонари или станционный?

Я повернулась к лестнице.

— Станционный. Люк открылся после записи и подписей. Значит, закрывать надо там же.

Мы поднялись наверх осторожно, каждый со своей находкой: Марта несла журнал и обрывки бирок между листами, Тимон — сломанные фонари в холстине, Остен — пластину пути и оттиски, которые успел перевести на тонкую бумагу. Я несла ощущение, что под ногами теперь есть ещё одна станция. Не та, где Агата спорит с печью, Селма дрожит над кассой, а Тимон ловит шляпные коробки. Под нами была тёмная, безымянная сеть путей, где людей превращали в строки без имён.

У люка нас встретил Рен.

— Всё спокойно наверху, — доложил он Остену. — Кроме буфета.

— Что с буфетом? — спросила я.

— Агата Вьюн не пускает Пахома к столу находок и грозит записать его в спорные предметы.

Тимон оживился.

— А вот это я хотел бы увидеть.

— Потом, — сказал Остен.

Люк закрывали по правилам, которые станция показала сама. Марта вписала в журнал время выхода и перечень вынесенных предметов. Остен приложил ревизорскую пластину к краю люка. Я подняла фонарь, тот самый, станционный, который утром взяла из шкафа под расписанием. Его огонёк вытянулся тонкой янтарной нитью и коснулся медной точки на досках.

Люк опустился.

Но не исчез полностью. Линии квадрата остались видны, будто станция решила: теперь вы знаете, хозяйка, и от незнания уже не спрятаться.

В зале ожидания нас встретили вопросами.

Люди чувствуют, когда из-под пола возвращаются с новыми бедами. Ничего ещё не сказано, находки завёрнуты, лица у нас сдержанные, но воздух уже меняется. Агата стояла у буфета, руки в боки, перед ней — Пахом, злой и красный. Селма сидела у кассы с таким видом, словно боялась моргнуть и пропустить новую кражу. Злата Корень поднялась с лавки, едва увидев Марту.