Книга Попаданка. Хозяйка последней станции, страница 104 – Лилия Тимолаева

Тимон вышел вперёд следом.

Не весёлый, не язвительный. Серьёзный, седые усы топорщатся, в руках — связка бирок, фонарь из тоннеля и лист показаний Пахома.

— Багажная линия. Ночной вагон вернул вещи, которые годами уходили через чёрный ход. Скатерти Агаты, ящик петель, станционные таблички, личные сундуки. Под платформой найден тоннель с пассажирскими отметками без имён. Есть свидетели: я, Марта Сквозняк, Наяра Локс, Остен Грай, Рен, Злата Корень. Пахом Сверч дал показания по грузовому двору. Лавр Сом исчез после попытки проследить тайный груз.

Пахом шагнул из толпы. Лицо у него было серым, но он вышел.

— Подтверждаю, — сказал он.

Крамм даже не взглянул на него.

— Мелкий вор пытается спасти свою шкуру.

— Пытается, — согласился Пахом. — Но вру я сейчас меньше, чем ваши бумаги.

В зале кто-то ахнул. Тимон впервые за долгое время глянул на Пахома не только с презрением.

Крамм поднял руку.

— Достаточно. Комиссия не будет слушать обвинения от людей, заинтересованных в сокрытии собственного беспорядка. Я приказываю открыть диспетчерский зал и остановить запуск.

— Приказ отклонён, — сказала я.

— У вас нет полномочий.

— Есть.

Я подошла к кассе. Селма встала, уступая мне место, но я не села. Положила ладонь на кассовую книгу. Страница под пальцами нагрелась.

— Последняя станция приняла меня хозяйкой. Касса сверена. Багажная открыта. Люди внесены в списки. Платформы отвечают. Расписание ведёт протокол. До возвращения рейса никакой внешний приказ не может закрыть путь, если станция признаёт его живым.

Крамм улыбнулся. На этот раз холодно.

— Как красиво вы научились говорить её словами. Почти как настоящая Наяра Локс перед тем, как сорвала стрелку.

— Настоящая Наяра пыталась передать доказательства Остену Граю, — сказала я. — Вы не дали ей дойти.

— Докажите.

— Докажем. После рейса.

— Рейса не будет.

Он сказал это слишком уверенно.

И станция услышала.

Все услышали.

Остен шагнул вперёд.

— Что значит «не будет»?

Крамм понял ошибку мгновенно, но было поздно. Расписание щёлкнуло. На медной доске появилась новая строка:

«Фраза внесена».

Комиссия замерла.

Я почувствовала, как внутри меня поднимается не радость — нет, до радости было далеко, — а ясность. Та самая, с которой находишь в хаосе первую правильную линию.

— Вы не сказали «рейс опасен», — произнесла я. — Не сказали «рейс невозможен». Вы сказали: «рейса не будет». Откуда такая уверенность, господин Крамм?

Он опустил руку в карман пальто.

Остен заметил раньше меня.

— Не двигаться.

Но Крамм уже вытащил небольшой чёрный футляр.

Длинный член комиссии с серебряным футляром вскрикнул:

— Рудольф, что вы...

Крамм открыл крышку.

Внутри лежала печать.

Не обычная, не восковая, не канцелярская. Тёмная, тяжёлая, с тем же расплавленным пятном, которое мы видели на световой карте в диспетчерском зале. Удерживающая печать. Та, что держала Северный рейс между дорогами.

Станция содрогнулась.

По залу прошёл гул. Печи вспыхнули, окна покрылись инеем изнутри, багажные бирки зазвенели так резко, что несколько человек закрыли уши. В диспетчерском проходе за спиной Остена вспыхнула синяя линия.

Крамм направил печать к расписанию.

— Во имя столичного надзора приказываю закрыть неисправный узел.

Остен бросился к нему, но между ними вдруг ударила тёмная волна. Не огонь, не дым — густой холодный свет, от которого пол под ногами стал скользким, а воздух пах мокрым железом.