Книга Попаданка. Хозяйка последней станции, страница 103 – Лилия Тимолаева

— Настоящие записи рейсов, — сказала Марта.

Она произнесла это не громко, но каждая буква легла на доску.

Сначала появились официальные строки: Северный рейс — отправлен, третий вагон — неучтён, Последняя станция — нестабильна, запросы — не подтверждены. Ровные, сухие, мёртвые.

Потом Марта положила ладонь на журнал Борея.

Доска дрогнула.

Под официальными строками стали проступать другие. Неровные, серебристые, живые.

«Северный рейс: не прибыл».

«Пассажирские метки сняты с учёта до следующего узла».

«Багаж принят без владельцев».

«Запрос Каменного Брода: погашен в центральном надзоре».

«Жалоба кассира Миры: закрыта без проверки».

«Сигнал Борея Корня: не передан».

«Письмо Эрика Грая: задержано».

Люди в зале заговорили разом.

Крамм шагнул к доске.

— Прекратить.

Расписание вспыхнуло:

«Протокол продолжается».

— Это подделка, — сказал Крамм. — Станция повреждена. Она выдаёт искажённые строки под влиянием незаконного запуска.

— Тогда вам легко будет объяснить, почему ваши закрытые отчёты совпадают с этими искажениями, — сказал Остен.

Он раскрыл папку.

— Отчёт первый. Подпись Рудольфа Крамма. Северный рейс признан задержанным по вине узла, без осмотра третьей платформы. Отчёт второй. Подпись Рудольфа Крамма. Запросы Каменного Брода признаны не поступавшими, хотя сигнальные метки сохранились у Трофима Лада. Отчёт третий. Подпись Рудольфа Крамма. Наяра Локс обвинена в повреждении стрелки на основании ключа, который дневник подтверждает как подменённый.

— Дневник? — Крамм улыбнулся. — Какой удобный дневник.

— Дневник Наяры Локс, — сказал Остен. — Найден в комнате смотрителя после отклика станции и подтверждён записями Борея Корня.

— Передайте его комиссии.

— Нет, — сказала я.

Крамм повернулся ко мне.

— Вы снова отказываетесь?

— Дневник будет представлен только после возвращения рейса и при полном протоколе станции. До этого он остаётся защищённым свидетельством. Вы слишком часто получали бумаги раньше тех, кому они предназначались.

Комиссия снова зашумела. Теперь уже громче.

Полная женщина с цепью ранга сказала:

— Господин Крамм, если есть дневник...

— Повреждённая станция может выдать любую вещь за дневник, — отрезал он. — Мы имеем дело с самовольной группой, которая удерживает людей и подменяет работу надзора суеверными спектаклями.

Агата хлопнула книгой по буфетной стойке так, что все обернулись.

— Спектакль, говорите? Тогда смотрите следующую сцену.

Она вытащила толстую долговую книгу, которую мы нашли и восстановили за последние дни. Обложка была потёртая, края страниц заляпаны жиром, чернила местами расплылись от сырости, но Агата держала её как боевое знамя.

— Поставки буфета. Дрова. Мука. Чай. Соль. Посуда. Всё, что положено станции для приёма рейсов. Вот отметки: «не отправлено», «задержано», «перенаправлено», «списано как неиспользуемое». Под каждой второй — печать столичного надзора или грузового двора, связанного с вашими людьми.

— Буфетные записи не являются основанием для обвинений, — сказал Крамм.

— Зато они являются основанием для голода в зале ожидания, — ответила Агата. — И для того, чтобы люди считали станцию проклятой, когда ей просто не давали работать.

Она раскрыла другую книгу.

— Долги служащим. Три месяца. Шесть. Девять. Люди уходили, потому что им нечем было кормить семьи. А потом в отчётах писали: «станция не имеет постоянного состава». Конечно, не имеет, если её сначала обобрать, а потом удивиться, что она стоит пустая!