Книга Измена. Я не буду с тобой, страница 13 – Нионилла Ржевская, Ева Соколовская

Я любила его в эти минуты так, что в груди все сжималось от какой-то нежности, почти материнской.

Сейчас я лежу одна.

Никто не сопит рядом. Никто не просит “Март, еще пять минуточек”.

Я не знаю, что мне делать с этим утром.

Все, к чему я привыкла, та самая, модная сейчас “утренняя рутина” была общей.

А теперь я здесь. И больше общего у нас не будет. Потому, что предательство я не смогу простить. Кажется, Стас тем видео просто вырвал у меня сердце.

Иду в душ. Вода идет еле теплая, ржавая, но я все равно стою под ней, тупо глядя, как капли стекают по предплечьям.

Закрываю воду. Вытираюсь жестким, серым полотенцем. Смотрю на себя в мутное, заляпанное зеркало.

Лицо серое. Глаза красные, как у кролика, губы обветрились. Я выгляжу на пять лет старше. Или на десять. Да какая разница.

Одеваюсь в то, что первое вывалилось из чемодана: джинсы, растянутая серая толстовка, толстые носки. Краситься не надо. Не для кого. Не надо ловить его взгляд и ждать дежурного: “Март, ты сегодня отлично выглядишь”.

Он говорил это всем? Ей тоже? Этой Кристине?

Не думать. Просто не думать. Я запрещаю себе, но получается хреново.

Выхожу в коридор.

Спускаюсь вниз и выхожу на крыльцо.

Холодно. Март — это еще не весна, это затянувшаяся агония зимы. Влажный ветер бьет в лицо, щиплет кожу. Поднимаю воротник и иду по асфальтовой дорожке, которая вся в трещинах.

Сосны. Огромные, старые, с шершавой коричневой корой.

Под ногами хлюпает грязь, в лужах плавает бурая хвоя. Я иду, не разбирая дороги. Просто переставляю ноги, потому что стоять на месте — значит дать мыслям себя догнать.

На скамейке сидит старушка. Закуталась в пуховый платок, смотрит на меня цепко, с любопытством.

— Что, дочка, молодая совсем, а уже в санаторий? — окликает она. — Не сезон же сейчас.

— Устала я, — отвечаю коротко. — Отдохнуть приехала.

— Одна? — она прищуривается.

— Одна.

Женщина кивает, и в этом кивке столько бабьего понимания, что мне хочется убежать.

В таких местах всегда полно одиноких женщин. Все они когда-то думали, что у них будет по-другому. Что их-то точно не бросят, не предадут, не променяют на кого-то помоложе и посвежее.

Ускоряю шаг и сворачиваю с главной аллеи в глубь парка. Там тише. Иду, глядя в землю, пока не упираюсь в забор из ржавой сетки. Дальше густой, темный лес. Тупик.

Стою, вцепившись пальцами в сетку. Холодный металл впивается в кожу, а мне на секунду кажется, я сама сейчас как этот тупик. Ни входа, ни выхода. Только ржавый забор и мокрая грязь под подошвой.

Возвращаюсь в корпус.

В столовой пахнет казенной едой. Беру поднос: каша, йогурт в пластиковом стаканчике, чай. Сажусь в самом углу у окна.

Каша безвкусная, йогурт кислятина, чай горчит жженой заваркой. Я заставляю себя глотать это месиво через силу.

Надо.

Если я перестану есть, я просто развалюсь, а мне нельзя. Мне еще надо что-то решать с квартирой, надо не сдохнуть от этой боли.

Мимо проходят люди. Пожилые пары идут под ручку, что-то тихо обсуждают. Женщина ведет дочку за руку, та капризничает, просит какой-то сок. Мужчина в очках уткнулся в газету.

Все с кем-то. Все при деле. И только я сижу и смотрю в окно, где в стекле дрожит мое собственное отражение. Бледное пятно на фоне сосен.

Что ты тут делаешь, Марта? Прячешься? Да. Прячусь. От него? Нет. От правды, которая сожрала мою жизнь.